Чтение онлайн

Имейте в виду, я нахожу, что «Фернанда» скроена мастерски. Тут видна рука искуснейшего из наших литературных тружеников. Действие быстро развертывается, акты контрастируют друг с другом и уравновешиваются с исключительным изяществом. Какая легкость, остроумие и тонкость! Есть здесь и некоторая пряность, и все это не без литературного дарования. Однако г-н Сарду лишь труженик, а не творец.

Мне хотелось бы высказаться по вопросу, который в последнее время наделал немало шуму. Я коснусь опасности, какая будто бы грозит драматическому искусству из-за привычки парижан поздно обедать. Этот вопрос поднял г-н Сарсе, человек весьма авторитетный во всем, что касается театра. А прославленный драматург г-н Викторьен Сарду уверяет нас, что он первый забил тревогу; он рассматривает создавшееся положение в письме гг. Ноэлю и Стуллигу — оно послужит предисловием ко второму тому их «Театрального и музыкального ежегодника». Так поговорим на эту тему, раз уж все об этом толкуют.

Начну с г-на Сарду, который с живостью водевилиста рассказывает, что происходит на премьерах. Спектакль должен начаться в восемь часов. В половине девятого зал еще пуст. Ждут десять минут. Появляются первые зрители. Но все же решаются поднять занавес. Тогда начинается толкотня, во время первых сцен в зал входят вереницы запоздавших, и у дверей такой шум, что решительно ничего не слышно. Многие приходят только ко второму акту. Разумеется, спектакль от этого страдает. «Все это из-за обеденного времени! — восклицает г-н Сарду. — Слишком поздно садятся за стол, вот в чем беда!»

Но так ли это? Неужели он думает, что если бы зрители обедали раньше или вовсе не обедали, то они пришли бы точно в назначенный час? Я убежден, что дело обстоит вовсе не так. Иные премьеры начинаются в девять, даже в половине десятого, но разве в такие дни в начале спектакля заняты все места? Ничуть не бывало, многие зрители взяли за правило приходить после поднятия занавеса. Разве вы не слыхали десятки раз фразу: «У нас ложа, зачем нам торопиться?» И вот вам решающий аргумент: в антрактах толкотня ничуть не меньше; однако все в сборе. Зрители выходят на улицу, стоят на тротуаре, толпятся в буфете, в коридорах. Спросите, администраторов. Они велят давать звонки, но публика не обращает внимания. Первая, а то и вторая сцена теряются в шуме, Ловкие дельцы прекрасно это знают и ни за что не дадут важную сцену в начале акта.

Вот что подтверждает опыт: публика, посещающая премьеры, всегда будет запаздывать, когда бы она ни обедала и когда бы ни начинался спектакль; она не станет обращать внимания даже на звонки в антрактах; в начале каждого акта у дверей будет та же сутолока, та же давка, тот же шум, та же толпа запоздавших. Дело в том, что это публика совсем особого рода. Она приходит показать себя в зрительном зале и отчасти поглазеть на сцену: из десяти человек, девяти совершенно наплевать на пьесу. Вдобавок эта публика пресыщена и, как говорится, «не верит тому, что происходит на сцене», она всегда увидит больше, чем нужно, она поймет даже, если пропустит два акта. Неужели же можно ввести ее в какие-то рамки и сделать менее шумной и скептической, дав ей возможность часок-другой переваривать обед? Какая наивность! Присмотритесь к ней, понаблюдайте, что это за люди; если бы они пришли в театр натощак, то, пожалуй, вели бы себя еще хуже.

Но вот что пикантней всего: можно подумать, г-н Сарду считает, что пьесы играют всего один раз. В своем письме он толковал лишь о публике, посещающей премьеры, и ни словом не обмолвился о тысячах зрителей, которые приходят на следующие представления. Это очень характерно для драматурга; в расчет принимаются только зрители премьер, так как лишь они выносят оценку пьесе: либо убивают ее, либо дают ей ход. Стадо, идущее вслед за ними, никакого значения не имеет; этим людям скажут, как надо оценивать пьесу, и они будут очень рады. Однако именно от этого стада зависит финансовый успех пьесы. Это и есть настоящая публика, и я даже прибавлю, что в конечном счете лишь для нее и пишутся пьесы. Посмотрим же, как она себя ведет, раз уж г-н Сарду не счел нужным изучить эту сторону вопроса, по существу, единственно важную.

Пойдите в театр на представление пьесы, пользующейся успехом. Вы убедитесь, что все зрители сидят на своих местах задолго до поднятия занавеса. Эти славные люди обедают в одно и то же время с людьми, посещающими первые представления, но сегодня они устроились иначе, поели несколько раньше обычного. В день, когда супруги идут в театр, в доме все делается на скорую руку. Хозяйка не хочет ничего пропустить, даже поднятия занавеса. Горничную отправили посмотреть афишу. В театр пришли слишком рано, можно пройтись по улице, а еще лучше — подождать полчасика в зале. А как они торопятся занять свое место в антрактах! Когда занавес поднимается, все в полном сборе, сидят, широко раскрыв глаза и затаив дыхание. Уверяю вас, они не пропускают ни одного слова, в зале мертвая тишина. Такова повседневная публика, публика благодарная и дисциплинированная, ради удовольствия побывать в театре она готова пообедать в неурочное время и пожертвовать послеобеденным отдыхом.

Так решается вопрос о начале спектакля в обеденное время. Если настоящая публика никогда не опаздывает, а ухитряется и пообедать, и поспеть к началу, если она ни на что не жалуется и обогащает авторов, которые ее забавляют, то какого черта г-н Сарду бьет тревогу, почему он так уж заботится о пищеварении небольшого числа зрителей премьер?

Для него пищеварение целая драма. Читая его, можно подумать, что эпидемии не так опустошали Париж, как, например, «Семья Бенуатон» и «Рабага». Он приводит список болезней, которые грозят человеку, не успевшему переварить обед и сидящему в жарко натопленном зале: конвульсии, удушье, невралгия, головные боли, апоплексия, паралич и т. д. Почему он ни в одной из своих пьес не воспользовался этой забавной тирадой? Она вызвала бы улыбку. Это и впрямь комично и под стать водевилю, который построен на преувеличениях. А в серьезном очерке не следует приводить подобные аргументы.

Особенно замечательно в письме г-на Сарду место, где он затрагивает «проблему искусства». Мне кажется, еще никогда так не золотили пилюлю, насмехаясь над людьми. Знаете, почему в наше время больше не ставят «Сида», «Андромаху» и «Мизантропа»? Да потому, что у нас слишком поздно бывает обед, в театр идут, еще не переварив его, и зрители не в состоянии воспринять красоты стиля. Вот уж поистине несусветная критика!

Прочитайте-ка: «Наконец, чем вызвано нежелание зрителей серьезно вслушиваться, болезненная жажда быстрого, лихорадочного действия, погоня за грубым фактом? Почему они улавливают лишь голый скелет пьесы и пренебрегают сущностью, плотью и кровью, самой жизнью, иначе говоря, развитием идей, чувств и характеров?» И г-н Сарду отвечает, что причиной этому плохое пищеварение зрителей, которым не дали спокойно пообедать. Ах, г-н Сарду, вам не приходит в голову, что вы сами портите людям пищеварение? Перечитайте свой репертуар. Уже лет пятнадцать вы изо всех сил стараетесь высосать всю кровь из ваших пьес. Начало этому направлению положил Скриб, а вы утрируете его манеру. Я отлично знаю, что у вас нет злого умысла. Но вы стремитесь во что бы то ни стало к успеху, — вот в чем ваша вина. Потворствуя вкусам публики, писатели унижают литературу. Вам следовало проявить твердость на следующий же день после постановки «Ненависти». Неужели же вы всерьез хотите нас уверить, что пишете легкие, поверхностные произведения лишь потому, что боитесь испортить пищеварение вашим современникам?

К сожалению, я не могу здесь показать, как г-н Сарду разбирает «Мизантропа». Приведу лишь одно потрясающее высказывание. Оказывается, следует воздержаться от обеда, чтобы выдержать первый акт «Мизантропа». А если вы пообедали, то этот акт покажется вам совершенно ненужным и чересчур растянутым. Не стану опровергать! Наконец, по словам г-на Сарду, огромный успех оперетты опять-таки связан с процессом пищеварения; оперетта якобы способствует пищеварению, подобно чаю или шартрезу.

От чистого ли сердца пишет свое письмо г-н Сарду? Боюсь, что да. У этого человека поверхностный ум, он с кондачка обсуждает важные вопросы и жонглирует понятиями. Правда, он не лишен остроумия, пишет живо и занятно. Но ему недостает обстоятельности, широты взгляда и целостности мировоззрения. Вдобавок его испортил театр, все в мире он рассматривает с какой-то условной точки зрения. Его письмо весьма характерно. По одному этому письму можно судить о г-не Сарду, оно освещает всю его драматургию.

Поймет ли он меня, если я скажу, что для развития современной драматургии тот или иной обеденный час не имеет никакого значения? Тут действуют совсем другие факторы, факторы социальные и исторические, в силу которых гг. Скриб и Сарду стали наследниками Мольера. Конечно, это весьма прискорбно, но со временем положение вещей изменится, независимо от того, рано или поздно будут люди садиться за стол. Что же касается оперетты, то она родная сестра «Семьи Бенуатон», и г-ну Сарду не пристало нападать на нее. Его пьесы так же содействуют пищеварению, как и популярные оперетты. У них много общего с опереттами, они исполняют ту же функцию. И час их уже пробил.

Но меня удивляет, что г-н Сарсе, человек здравомыслящий и практичный, придает важность обеденному времени. Правда, в своих рассуждениях он не доходит до такого ребячества, и его доводы сперва кажутся довольно убедительными. Он утверждает, что каждые десять лет люди садятся обедать на полчаса позже. Через некоторое время зрители, которые теперь обедают в восемь, будут обедать в половине девятого, потом в девять, и можно будет начинать спектакли только поздно вечером. Чтобы выйти из положения, он советует заменить обед ужином и добавляет, что благодаря утренникам, которые входят у нас в моду, мы возвращаемся к старинному обычаю — ходить в театр до ужина. Не буду останавливаться на этом второстепенном вопросе.