Чтение онлайн

Флобер прорубил дорогу в непроходимой бальзаковской чаще и осветил дебри литературы. Он произнес то верное и правдивое слово, которое ждал от него весь литературный мир.

Я отнюдь не собираюсь проводить здесь никаких сравнений между Бальзаком и Гюставом Флобером. Мы еще слишком близки к ним по времени, и у нас нет необходимой перспективы. Кроме того, характер дарований этих двух писателей настолько различен, что подобное сравнение едва ли правомерно и потребовало бы весьма сложных рассуждений. Тем не менее, как бы мне ни хотелось избегнуть сравнений, я вынужден напомнить читателю основные черты творчества Бальзака, чтобы яснее определить новый метод романистов-натуралистов.

Первой характерной чертой натуралистического романа, типичным примером которого служит роман Флобера «Госпожа Бовари», является точное воспроизведение жизни и полное отсутствие всякого романического вымысла. Создание произведения сводится всего лишь к отбору сцен, к определенному их сочетанию и соответствующему развитию действия. Сцены же могут быть самые обыденные. Важно лишь, чтобы автор тщательно их отобрал и согласовал между собою так умело, чтобы в результате его стараний остался памятник искусства и науки. Это — сама жизнь, вправленная в рамку тончайшей ювелирной работы. Всякий вымысел из подобного произведения изгоняется. В нем нет ни детей, отмеченных роком при рождении, которых теряют, чтобы вновь найти при развязке, ни тайников, где хранятся документы, которые обнаруживаются в нужный момент, чтобы спасти угнетенную добродетель. Здесь отсутствует всякая интрига, сколь бы проста она ни была. События романа развертываются день за днем, и писатель повествует о них спокойно, не прибегая ни к каким неожиданностям, сообщая читателю о самых различных жизненных фактах; и когда вы заканчиваете роман, то вам кажется, что вы просто возвращаетесь после прогулки по улице к себе домой. Бальзак в своих шедеврах «Евгения Гранде», «Бедные родственники» и «Отец Горио» также создавал картины обнаженной жизненной правды, где его воображение воспроизводило подлинную действительность. Но прежде чем понять, что его единственной заботой должно быть точное изображение жизни, он долгое время блуждал в поисках причудливых сюжетов, в погоне за мнимыми ужасами и ложным величием; пожалуй, мы вправе сказать, что он так и не избавился до конца от этого пристрастия к необычайным приключениям, что придает многим его романам характер величественного сновидения, встающего со всей яркостью в воспоминаниях пробудившегося человека.

С наибольшей очевидностью эта разница между двумя писателями проявляется во второй особенности натуралистического романа. Раз романист, изображающий обычное человеческое существование, признает только естественный ход событий, он неизбежно избавляется от всяких героев. Под героями я разумею непомерно раздутые личности, картонных плясунов, превращенных в колоссов. Когда писатель мало заботится о логике повествования, о взаимосвязи событий и соразмерности отдельных частей произведения, его увлекает желание проявить свое искусство в создании образа, который ему особенно полюбился; и вот он отдает ему все силы своей души, пишет кровью своего сердца. Отсюда эти величественные фигуры, эти исключительные типы людей, наделенных сверхчеловеческими страстями, написанные во весь рост; это герои, чьи имена навсегда остаются в литературе. Но когда главной задачей писателя является создание правдивого и стройного произведения, которое должно быть точным протоколом какого-нибудь жизненного случая, то персонажи, напротив того, умаляются и занимают подобающее им место. Если писатель обладает чувством меры, то первая страница задает тон всему произведению, устанавливается нужная тональность, которую нельзя нарушить без риска издать фальшивую ноту. Когда хотят изобразить будничную повседневность, следует оставаться в ее рамках. Достоинство произведения заключается уже не в преувеличении героя, который перестает быть просто скупцом, чревоугодником, сластолюбцем, чтобы стать олицетворением скупости, чревоугодия и сластолюбия. Теперь это достоинство — в неоспоримой истине человеческого документа, в полном правдоподобии картины, где каждая деталь на своем и только на своем месте. Что почти всегда производит досадное впечатление у Бальзака — это преувеличенность его героев; они вечно представляются ему недостаточно грандиозными. Его мощная десница творца кует только гигантов. Согласно своим принципам, натуралистическая школа резко осуждает это излишество, эту прихоть художника, позволяющего великанам прогуливаться среди карликов. Все головы идут под один ранжир, ибо в действительности незаурядные люди встречаются редко.

Наконец, укажем на третью характерную особенность натуралистического романа. Писатель-натуралист хочет совершенно устраниться из событий, о которых повествует. Он всего лишь постановщик драмы, который скрывается за сценой. Ни единым словом не выдает он своего присутствия. Вы никогда не услышите, чтобы он смеялся или плакал вместе со своими персонажами и тем более чтобы он позволял себе высказывать и суждения о их поступках. Это внешнее безразличие является наиболее отличительной чертой натуралистического романа. Напрасно было бы искать в нем каких-нибудь выводов, или морали, или поучительного урока, извлеченного из фактов. Эти факты, дурные или хорошие, просто собраны в книге и выставлены напоказ. Автор не моралист, но анатом, который всего лишь препарирует человеческое тело. Читатели, если захотят, сами сделают по прочтении и выводы, попытаются определить нравственную идею книги и извлечь из нее урок. Что же касается автора, то он, главным образом, по соображениям чисто художественным, держится в стороне; его произведение становится как бы безличным, приобретает характер протокола действительности, навеки запечатленного в мраморе. Писатель-натуралист считает, что его собственное чувство только помешало бы изъявлению чувств персонажей, а его суждение ослабило бы назидательность факта. Это совершенно новая поэтика, следование которой меняет характер романа. Достаточно вспомнить романы Бальзака, его постоянное вмешательство в ход повествования, его авторские размышления по всякому поводу, его поучения, обращенные к читателю, которые, как ему кажется, следует извлечь из его романов. Он неизменно присутствует во всех своих произведениях и объясняет читателю их смысл. Я не говорю уже об авторских отступлениях. По сравнению с натуралистическими романами последнего двадцатилетия с их строгой и сдержанной композицией некоторые романы Бальзака — просто непринужденная беседа, которую он ведет со своими читателями.

Повторяю, Бальзак для нас — это могучий художник, с которым никто не вступает в спор. Он, как Шекспир, потрясает нас своим вдохновением творца, породившего целый мир образов. Его произведения, высеченные ударами топора, часто даже не отделанные, представляют самое удивительное смешение возвышенного и низменного; они остаются дивными творениями самого выдающегося ума нашего века. Ничуть не умаляя гения Бальзака, я расскажу о том, что сделал после него Флобер в области романа.

Флобер подчинил роман методу точного наблюдения, освободил его от ложной напыщенности, превратил в гармоническое произведение, чуждое личных пристрастий, живущее своей собственной красотой, подобно прекрасному мраморному изваянию. Таков был переворот, совершенный в литературе автором «Госпожи Бовари». После литературного расцвета 1830-х годов, эпохи, богатой талантами, Флобер сумел создать новую форму романа и положил начало новой литературной школе. Значение Флобера в том, что он поднял голос во имя совершенства формы; он боролся за совершенство стиля и композиции — боролся за совершенное произведение, которое переживет века. Он пришел в годы лихорадочного литературного изобилия, когда каждый день появлялись целые лавины книг, — пришел, чтобы напомнить писателям о чистоте формы, о необходимости длительных поисков окончательного, единственно верного слова и создания той единственной книги, для которой требуется целая человеческая жизнь.

Гюстав Флобер родился в Руане. Это широкоплечий нормандец, великан, с детски наивной душой. Он живет почти в полном уединении, проводя по нескольку зимних месяцев в Париже остальное же время работая в своем руанском поместье на берегу Сены. Впрочем, я напрасно привожу эти подробности его частной жизни. Гюстав Флобер — весь в его книгах. Бесполезно искать его где-то еще. У него не было никаких особенных пристрастий — ни к коллекционированию, ни к охоте, ни к рыбной ловле. Он создавал книги, и этот труд наполнял всю его жизнь. Он вступил в литературу, как некогда вступали в монашеский орден, чтобы вкусить там духовные радости и там же умереть. И это действительно было так: он жил затворником и тратил десять лет жизни, чтобы написать всего лишь один том. Он им жил и дышал, все дни и часы отдавая своему любимому детищу. Я не знаю человека, который в большей мере заслуживал бы имя художника, чем Флобер; вся жизнь его была посвящена искусству.

Я говорил уже, что Флобера следует искать только в его сочинениях. Человек, ведущий неприметное существование буржуа, не дает пищи для каких-либо любопытных наблюдений. Великие труженики часто ведут самую простую и размеренную жизнь, дабы распределить свое время и все и дни, с утра до вечера, полностью посвятить работе, которую они выполняют с методичностью коммерсанта. Занятия в строго установленные часы — первое условие успешного завершения работы, требующей продолжительного времени.

Гюстав Флобер трудится как бенедиктинец. Он пишет только на основании точных данных, достоверность которых может сам проверить. Если ему нужно разыскать какую-нибудь справку по специальным изданиям, он целые недели проводит в библиотеках, пока не найдет нужные сведения. Чтобы написать каких-нибудь десять страниц романа, например, эпизод, в котором он выведет персонажей, занимающихся земледелием, он не остановится перед тем, чтобы прочесть двадцать, а то и тридцать томов, трактующих эту тему. Кроме того, он обратится за разъяснениями к сведущим лицам и даже сам побывает на полевых работах, дабы изложить предмет с полным знанием дела. Если ему нужно описать какую-нибудь местность, он сам отправится туда и даже проживет там некоторое время. Так было с первой главой «Воспитания чувств», которая начинается с описания путешествия на пароходе по Сене от Парижа до Монтеро; Флобер проделал весь этот путь в кабриолете, так как пароходов там уже давно нет. Даже в тех случаях, когда ему приходится дать вымышленное описание, он пускается на поиски местности, которая походила бы на воображаемый пейзаж, и успокоится только тогда, когда действительно найдет уголок природы, близко напоминающий тот, что представляется его мысленному взору.

Все в творчестве Флобера свидетельствует о его постоянном стремлении к реальности. Он рассматривает гравюры, читает газеты, книги, наблюдает за людьми и событиями. Каждая страница, где описываются костюмы, исторические факты, затрагиваются вопросы техники или декоративного искусства, стоит ему многих дней труда. Одна книга заставляет его перевернуть весь мир. В «Госпоже Бовари» он приводил наблюдения своей юности, изображая уголок Нормандии и людей, которых он встречал в течение первых трех десятилетий своей жизни. Работая над «Воспитанием чувств», он перерыл все источники по истории политики и нравов за последние двадцать лет и обобщил множество материалов, собранных целым поколением его современников. Труд по созданию «Саламбо» и «Искушения святого Антония» был еще более значительным: он совершил путешествие в Африку и на Восток, где занимался самым кропотливым изучением древности, подымая пыль тысячелетий.

Эта исключительная добросовестность составляет одну из наиболее характерных черт таланта Гюстава Флобера.

Казалось он ничем не хотел быть обязан своему воображению. Он рисует только то, что видит. Когда он пишет, то не признает никакой спешки. Он должен чувствовать себя вполне уверенным в своей работе, опираться на твердую почву фактов, которые досконально изучил, быть полновластным господином на завоеванной им земле. И эта литературная честность проистекает из страстного стремления к совершенству, стремления, которое составляет сущность его индивидуальности. Он не прощает себе ни единой ошибки, как бы мала она ни была. Ему необходимо сознавать, что труд его точен, безупречен и завершен. Малейший промах доводит его до отчаяния; его преследуют угрызения совести, словно он совершил дурной поступок. Он абсолютно спокоен лишь тогда, когда убежден, что все частности его произведения верны и соответствуют жизненной правде. Только точность и совершенство способны дать ему душевное удовлетворение. В нем всегда сильна потребность сказать последнее, точное слово.

Отсюда неизбежная медлительность в работе. Вот почему Гюстав Флобер, этот великий труженик, создал всего лишь четыре романа, которые выходили в свет через долгие промежутки времени: «Госпожа Бовари» — в 1856 году, «Саламбо» — в 1863-м; «Воспитание чувств» — в 1869-м, «Искушение святого Антония» — в 1874-м. Над последним произведением он работал в течение двадцати лет, оставлял его, вновь к нему возвращался, ибо не был им вполне удовлетворен; его добросовестность доходила до того, что он по четыре-пять раз заново переписывал целые куски.

Работая над стилем, Флобер проявлял великое трудолюбие. Мне всегда неловко заглядывать через плечо писателя, стараясь уловить тайны его творчества. Тем не менее существуют какие-то поучительные примеры, которые составляют достояние истории литературы. Перед тем как написать первое слово будущей книги, Гюстав Флобер уже располагает предварительными записями, которых хватило бы на пять-шесть томов, причем записи эти классифицированы по рубрикам и расположены в строгом порядке. Часто целая страница справочного материала дает ему всего лишь одну строку. Он работает по глубоко продуманному плану, разработанному во всех подробностях. Мне кажется, что он набрасывает сразу и довольно быстро целый эпизод в несколько страниц; затем возвращается к оставленным пробелам, к фразам, которые считает неудачными. На этой стадии работы его внимание задерживают самые незначительные погрешности стиля; он упорно переделывает некоторые обороты, тщательно подыскивает ускользающее выражение. Его первый набросок, таким образом, всего лишь черновик, над которым он работает затем в течение нескольких недель. Он хочет, чтобы страница, написанная его рукой, стала нетленной, высеченной на мраморе страницей, памятником совершенной красоты, который сохранился бы в веках. Мечта о прекрасном и муки труда — все слилось в одном стремлении, заставляющем его ревниво относиться к каждой запятой и биться в течение месяцев над каждым неудачным словом, которое будет тревожить его до тех пор, пока наконец ему не удастся заменить его другим, верным словом, испытав при этом радость подлинной победы.