Чтение онлайн

Но история уже приближалась к новой эпохе. Она заявляла о себе неподкупно громовым голосом забастовок на заводах, фабриках и шахтах, восстанием во флоте, красным петухом над помещичьими усадьбами. И вот в эти-то дни улица показала свои ощерившиеся зубы и разбойничью хватку.

Впрочем, слава о тяжелых охотнорядских кулаках сложилась много раньше. В 1878 году здесь произошло побоище: охотнорядцы били своих, так сказать, соседей — студентов Московского университета — в момент их встречи со студентами-киевлянами. А киевляне прибыли в Москву по милости киевского губернатора Гюббенета. Сей администратор, помесь незабвенного щедринского помпадура Митеньки Козелкова и Угрюм-Бурчеева, снискал себе славу своими глупыми и нелепыми постановлениями. Так, например, в театре больше трех раз вызывать артистов было строжайше запрещено. Приехала в Киев некая «этуаль», которая сводила с ума южную публику. Группу студентов, осмелившихся безрассудно и дерзко нарушить губернаторское постановление, тут же арестовали. Бедные возмущенные театралы, конечно, сопротивлялись и были отправлены в ссылку в северные губернии.

Московское студенчество вышло киевлянам навстречу. Студенты и курсистки окружили черные кареты, оттеснили полицейских, запели «Марсельезу» и народнические песни. Когда демонстрация вышла к Охотному ряду, несколько смельчаков попытались освободить киевлян. Началась свалка. Киевлян бы наверняка освободили, скрыли бы в толпе, но тут подоспели на помощь полицейским мясники, рыбники, зеленщики Охотного ряда. «Молодцы», одним ударом рассекавшие коровьи и свиные туши, с той же лютой меткостью били по головам, по зубам, по затылкам, в грудь, «под ложечку», сшибали с ног, топтали, рвали бедные студенческие пальтишки и пледы. И победа осталась за охотнорядцами, а черные кареты с ни в чем не повинными киевскими студентами «проследовали по назначению».

Уж так и водилось: если где-то поблизости кого-то били, охотнорядцы-любители уже бежали туда. В 1887 году, в год покушения на Александра III, полиция оцепила Нарышкинский сквер, где шла студенческая сходка. И в этом побоище участвовали «добровольцы» из Охотного ряда.

Улица стала совсем опасным местом, когда полицейские и казацкие отряды облюбовали охотнорядские дворы и закоулки, — не было лучшего места, где бы так незаметно можно было спрятаться и откуда так удобно было бы неожиданно «нагрянуть». Недалеко, в Манеже, была база правительственных войск, а здесь — резервы и пополнения и «великолепный» стратегический пункт. К войскам присоединялись доброхоты из черной сотни, от «Союза русского народа» и «Михаила-архангела». Сюда стекалась и беспардонная столичная голытьба, бандиты, ворье с Хитровки и Сухаревки, разбитные субчики и прощелыги, готовые за любую подачку оглушить или убить, все равно.

Когда кровью расстрелов залили Пресню и вооруженное восстание было растоптано солдатскими сапогами минов и риманов [131] — охотнорядские воротилы пышно отпраздновали царскую «победу». На Параскеве-Пятнице серебряно благовестили колокола, в том числе и те, что были пожертвованы князем Василием Голицыным. К патриотическим молебнам и шествиям, как в свое время к избиениям рабочих и студентов, стекались сюда, кроме своих, охотнорядских, замоскворецкие и дорогомиловские купцы и домовладельцы — с дородными супругами, чадами и «молодцами». Это был коренной русский христолюбивый «народ» для парадов и торжественных встреч с царем. В 1912 году, к приезду царя в Москву этот «народ» даже показал свое крепкое «единство» московских патриотов, а именно: охотнорядские лавки все дружно окрасили в желтый цвет, классический цвет российских казарм, кордегардий, гауптвахт и домов для умалишенных. Этот же «народ» вместе со специально выписанными в «первопрестольную» солидными, бородатыми «столыпинскими» мужичками подносил царю хлеб-соль и стоял вокруг него плотной верноподданной стеной, беспокойно озираясь на фабрично-заводскую Москву, которая всегда могла испортить картину.

В последний раз прятала улица врагов рабочей Москвы осенью 1917 года. Но скоро мимо стен ее лавиной пронеслась победная рабочая Москва к распахнувшимся Никольским воротам Кремля, взятого большевистскими войсками. Это громкое торжество улица встречала мертвыми глазами запертых лавок. Огненная метла скоро сняла одним махом все, с чем много лет никто не мог справиться. Улица издыхала. В годы голода, интервенции и титанической борьбы на этом бывшем бойком месте, подобно мухам и мошкам на падали, собирались «по старой памяти» спекулянты хлебные, масляные, мыльные, сахарные, сахаринные. А улица, как старый приживал, который уже любую шутку стерпит, улица в то время недолго постояла, разукрашенная под лубок: городу, овеянному вихрями новой истории, куцая рыночная улица в своем обычном виде была противна — художники расписали ее лубочными розами и радугами. После первых же дождей краски сползли, и бывшая усладительница московских чревоугодников стояла безобразная и отвратительная.

Окончательная смерть ее наступила, когда ее обнесли дощатым забором, потом зажгли ночью шнур и взорвали ее на тысячи кусков.

Как иногда на свалках по прихоти ветра, занесшего сюда семена, вырастают цветы, так и в этом торгашеском месте вырос великолепный талант-самородок — архитектор Казаков. Только крайняя бестолковщина русской жизни и приниженное положение искусства могли занести сюда, в Охотный ряд, между двух кабаков, школу князя Ухтомского. Князь Дмитрий Ухтомский, архитектор, «состоящий у казенных строений», был страстно влюблен в свое дело и настойчиво жалобился начальству насчет убогой постановки архитектурного образования. В желающих учиться недостатка не было, но «только подлежащих для совершенства их обучения казенных архитектурных книг не имеется, в чем состоит крайняя нужда». А не было даже самого основного — произведений учителей классики: Витрувия «О препорции орденов с фигурами», Палладио «О рассуждении орденов», Поцци «О прошпективе», Шторма «Лексион науки архитектурной» и других. Сюда, в эту обездоленную вниманием властей предержащих «архитектурную команду», в 1751 году был назначен учеником «сын подканцеляриста Матвей Казаков». Этот «подьяческий сын», окончивший школу в Охотном ряду с чином «архитектурии прапорщика», строил пятьдесят лет. Москву, при Петре архитектурно заглохшую, он украсил множеством величественных зданий. На портрете мы видим человека слабого телосложения — шея тонкая и плечи узковаты, почти юношеская грудь, а ему уже далеко за сорок; лицо его худощавое, продолговатое, лоб высокий, с зачесами чёрных волос, взятых в букли над маленьким, женственно изящным ухом; нос неправильной формы, что называется «седлом», но с чуткими подвижными ноздрями; из-под густых простодушных бровей смотрят небольшие умные и любопытные глаза; умеренный рот веселого склада, крепкие бритые губы и подбородок. Темный строгий камзол, нехитро повязанное, какое-то пестренькое жабо — все в облике этого человека говорит о скромности и простоте. Этот сын «подканцеляриста», не имевший даже законченного архитектурного образования, этот «архитектурии прапорщик», лицезревший в юности своей елисаветинское рококо, никогда не бывавший за границей и потому не видавший «в натуре» всей пышности западноевропейской дворцовой классики Парижа и Версаля, тем не менее обладал тончайшим чувством этого стиля, редкостным художественным чутьем, тактом, мерой и ярчайшей самобытностью. Екатерина мечтала о перенесении в русские столицы архитектурных образцов Греции и Рима, чтобы показать «блеск и величие империи». Но Матвей Казаков не стал рабски копировать греков, а создал облегченный и благородно-простой стиль «московской классики». Его поиски прекрасного, естественного, целесообразного в строительстве совершенно неистощимы. Кремлевский дворец, Сенатское здание, университет, Благородное собрание, Голицынская больница, церкви, дворцы вельмож и прочих частных лиц — все эти здания, нося на себе печать этого великолепного мастерства, тем не менее не повторяли друг друга. Трудился наш мастер в условиях помещичьей империи, где он был «казенный» человек, который все должен уметь и все терпеть. И действительно, он был терпелив и все умел. Он не только размышлял и творил, он чертил планы, он производил расчеты, он составлял сметы, рапорты, сам таскался с докладами в Петербург, рассчитывался за работы, испрашивал средства, волновался, сердился, уставал, но никогда не опускал рук и все доводил до конца. Этого мало; ему приходилось одновременно строить несколько зданий. Еще не закончено было огромное Сенатское здание, как приказано было строить Царицынский дворец, да еще подвернулось под руку празднование кучуканарджийского мира с Турцией. На Ходынском поле пришлось срочно спроектировать целый бутафорский город: одно здание изображало Азов, другое — Таганрог, третье — Керчь, Канарджи и т. д., острова, корабли, мосты, минареты, башни, крепости… И все это должно быть роскошно, весело, правдоподобно — на празднестве должна была присутствовать Екатерина со всем двором. На Ходынке веселье, а с Царицынским дворцом трагедия. Надолго и по-своему опасно — новая искусительная тема о другом замечательном человеке той эпохи могла бы вклиниться в наше повествование, — долго было бы рассказывать подробно о тайных и очевидных причинах трагедии архитектора Баженова с постройкой Царицынского дворца. Баженов мечтал создать «сказочный замок» для императорского отдохновения от трудов на «благо народа российского». Но действительность словно мстила замыслу художника: дворец получился мрачный, претенциозный. Екатерина разгневалась, приказала дворец разрушить до основания и построить новый. Баженов впал в немилость, а в Царицыно был приглашен Казаков. Не только без торжества и шума начал этот добросовестнейший мастер свою новую работу, но даже кое-чем пожертвовал: безмолвно сочувствуя горю и отчаянию Баженова, он спас от разрушения фундамент и цоколь.

Приноравливать замысел к готовому уже основанию — это была неблагодарная, изнурительная задача. Казаков и здесь смог добиться интересного и оригинального размещения многих форм и деталей.

Но у царицы уже прошел каприз, и деньги на постройку стали отпускаться вяло и нерегулярно. Началась вторая Турецкая война, и выдача денег на строительство Царицынского дворца почти прекратилась. Казакову пришлось на ходу ломать план, выкинуть целый этаж, службы, «английский» парк. А между тем Сенатское здание требовало постоянного присутствия Казакова. Оно строилось восемь лет (1776–1784) и было по тем временам колоссальным: 7 762 кубические сажени земли вынуто было для фундамента, 21 миллион кирпичей ушло на кладку его стен. Это здание поражало всех своей силой, красотой и смелостью замысла. Над огромным залом, словно покоренный небосвод, возвышался мощный купол, чудесно опиравшийся, как казалось на первый взгляд, на целый хоровод тончайше выполненных пилястр с пышными капителями.

Когда Сенатское здание было готово, рабочие с великой боязнью принялись разбирать кружала этого огромного свода. И, чтобы ободрить их, Казаков, этот человек, «подверженный величайшим в здоровье слабостям», взошел и сам на купол. А в момент снятия последних кружал архитектор встал на самую вершину его, чтобы показать силу и прочность своего создания.

Казаков был без шляпы. Высотный ветер свистел вокруг его седеющей головы, трепал зачесанные в буколики височки, бил в грудь, грозил свергнуть вниз, в бездну. Сердце колотилось, отбивая сумасшедший такт. Казаков, как на бегу, с пронзительной ясностью вспомнил, что так вот бьют барабанщики при военных экзекуциях и казнях. Он зажмурился, крепко сомкнув веки, — показалось вдруг, что не устоит, и вот сейчас… сейчас… Но снизу купола к нему донеслись голоса: то рабочие-кровельщики, беспокоясь, окликали его. «Дошел!» — крикнул он во всю мочь, и нестерпимо печальное блаженство одиночества охватило его. Никто не поднимется к нему, никто не поддержит, ему одному за все отвечать. Его опять окликнули. Он не ответил и, еле улыбнувшись стянутыми ветром губами, пожалел того кровельщика, который кричал ему: «Трусит, бедняга! Ничего, кроме жизни, и нет у него».

«Проверим!» — подумал Казаков, — сердце уже стучало глуше. Он осторожно потопал и выпрямился. Тело его стояло крепко — выпуклость купола была хороша, он ясно ощущал ее непоколебимую твердь. И гордость мастера, которую здесь, на высоте, не перед кем было скрывать, прихлынула к горлу, как удушье, как слезы. Словно уже привыкнув к высоте, он посмотрел вниз быстрым взглядом полководца, который вдруг заметил, что солдаты его — не по росту набранный народ. Шестисотлетняя Москва внизу разбросалась далеко с деревенской щедростью. В ближних кольцах ее улиц белели знакомые вышки дворцов вельмож и барских особняков, окруженные пышными садами и парками. Колокольни церквей и соборов сияли золотыми луковками своих куполов. Окраинная, слободская Москва виднелась серыми, невыразительными пятнами. Казаков вздохнул и стал спускаться. Очутившись на земле, он, прежде чем надеть шляпу, украдкой вытер холодный, потный лоб.

И вот, наконец, Сенатское здание было готово. Екатерина, одобрив его, обратилась к архитектору с такой милостивой речью: «Нынешний день ты подарил меня удовольствием редким: с тобой я сочтуся, а теперь вот тебе мои перчатки, отдай их своей жене и скажи ей, что это память моего тебе благоволения». Казаков жил скромно, семью имел уже большую, но он был человек «казенный», а потому и за такое начало расчетов в виде ношеных перчаток императрицы должен был кланяться и лобызать руки.

Когда светлейший князь Потемкин пригласил Казакова на строительство нового города Екатеринослава, архитектор вспомнил, как молодым обстраивал он Тверь после пожара и сделал все так хорошо, что императрица удостоила прозвать город «моя игрушка». Новое задание создать «знаменитый город», «вертоград обильный», «благоприятное пристанище людям, со всех сторон текущим», показалось ему еще великолепнее. Он размечтался, как молоденький. Фантазия его ликовала, игре, полету ее, кажется, не было предела. Искусство «строительного художества» казалось ему сейчас особенно великим, а собственное мастерство — силой, которая может всю российскую жизнь иначе повернуть… Он был так оживлен всегда, так остроумен, находчив и изобретателен, что надменный вельможа сначала снисходительно, а потом все с большим интересом слушал его, и Казаков своими мечтами и планами заразил даже этого отяжелевшего от почестей всесильного светлейшего князя Таврического. В донесениях Потемкина Екатерине ясно видна направляющая рука архитектора, полная дрожи нетерпения и творческого восторга… В новом «знаменитом городе» требовалось построить:

«Судилище наподобие древних базилик».

«Лавки полукружием наподобие пропилей или преддверия Афинского с биржею и театром посредине».

«Архиепископия при соборной церкви Преображения с дикостериею и духовной схолой».

«Как сия губерния есть военная, то призрение заслуженным престарелым военным — дом инвалидной, со всеми возможными выгодами и с должным великолепием. Дом губернаторский, вице-губернаторский, дом дворянской и аптека».

«Университет купно с академиею музыкальной».