Чтение онлайн

— Большое это приятство, Машенька! Я вот хоть какой сапог одень, а все в нем мозоли себе натру.

Марья Николаевна, протирая на ночь душистой мазью тонкую сохнущую кожу круглощекого лица, подумала с привычной досадой: «Ну где дурака такого найти? Как глупы рассуждения его». И вся вдруг зарделась, вплоть до розовой ямки на жирной шее под затылком, вспомнив, что завтра по уговору должен прийти Владимир Никитич: будет петь с ним дуэтом и где-нибудь тайком и воровски удастся поцеловать его в смешливые губы под белокурыми усами.

— А что, Машенька, не заняться ли нам чтением на сон грядущий?

Жена ответила рассеянно, разглаживая мелкие морщинки вокруг голубых глаз:

— Как хочешь, мой друг.

И тут же, вмиг сравнив с Владимиром Никитичем, опять подумала:

«Сколь он скучен и одинаков. Каждый вечер лезет с чтением и знает ведь, что я перед сном чтения не терплю… Просто из ума выживать начал».

Но, мило улыбнувшись, подошла к мужу и поцеловала его в сморщенный висок.

— Bonne nuit, mon bienaim'e! [13]

Гаврила Семеныч тремя мелкими крестиками перекрестил жесткое от крахмала кружево ночного чепца.

— Спи со Христом. Я почитаю малость.

Зашлепал туфлями и крикнул по пути в столовую:

— Веринька, подь, почитай!

Веринька не отвечала. Стоя у буфета, она торопливо обгладывала поджаристую баранью косточку.

— Веринька-а! Ах, господи-батюшки…

Из столовой донеслось почти со слезами в голосе:

— Я тут… сейчас! — И про себя: «Господи, никогда толком поесть не успеешь».

На хрустальном блюде сдобные прянички, в бутылке еще вино осталось. Осторожно сунула блюдо и бутылку в шкаф, щелкнула ключом и побежала в кабинет.

— Да где ты, несносная девка? Терпенье испытывать вам угодно, сударыня?

— Прощенья прошу… за приборкой задержалась…

— Приборка!.. Ела опять сласти в шкафу. Зна-аю тебя!

Гаврила Семеныч погрозил узловатым пальцем и, запахнув шлафрок, сел в кресло. Парик с косицей снял, положил рядом на столик — и потные, свалявшиеся за день под париком седые редкие волосы сразу заставили забыть о недавней молодцеватой осанке.

На высокое переносье вскинул золотое коромыслице лорнетки и отметил в толстой книжке «Экономический магазин» [14] место для чтения.

Веринька села поодаль, но он сильной рукой придвинул стул за одну ножку ближе к себе, захихикал и озорно мигнул черным глазом под сивой бровью.

— Всегда-то сядет за тридевять земель… Я, когда с молоденькими девицами сижу, так глух становлюсь, д-да-а!

И холодными пальцами пощекотал под детски острым подбородком. Девушка вздрогнула, прошептав негодующе и беспомощно:

— Чай, супругу имеете… что ж я-то?

Гаврила Семеныч выпучил глаза, надул щеки и прыснул, заерзав в кресле:

— Ах, ты!.. Пиголица! Сердится! Да ведь, дурочка, какую тебе честь делает солидный человек своей лаской, а? Другая бы гордилась…

Гаврила Семеныч ткнул пальцем в книгу и сказал, поджимая губы:

— Читай вот тут… «О гусях».

Глаза бегают привычно по строкам мелкого жирного шрифта, а ухо Вериньки чутко слушает — не брякнет ли за окном внизу калитка. Где-то найдет Степан прогонного чиновника, чтобы отдать письмо вовремя…

— «А следует кормить гусыню особо…»

Это вычитывает голос, а в голове: «Снегу вокруг намело целые горы… ноги промочит еще… недавно выхворался… замерзнет весь…»

— «Кормить надобно гусыню особо, в препорцию, дабы приплод породою выше получить…»

Гаврила Семеныч вдруг широко и сладко зевнул от полного сердца, почесал сквозь чулок твердую икру и откинулся назад, помахав лорнеткой и вздохнув удовлетворенно.

— Что ни говори, а великое дело книга — всему научит. Особливо в сей глуши. Прочти-кась еще, Веринька, вот тут… «Зимние оранжереи и плодов произрастание». Послушаю, да и баиньки.

Потрескивали свечи в больших бронзовых шандалах. Ровно и нежно звучал девичий голосок.

Гаврила Семеныч, сопя большим носом и почесываясь, слушал, полузакрывая глаза.

— Ну, хватит. До сна дошел, довольно.

Вдруг по-ребячьи оттопырил синеватые губы и, поднимаясь с кресла, начал щекотать Вериньку под шейкой.

— Ва-ше пре-восхо-дительство, зачем же-с? Господи…

Гаврила Семеныч уже скучливо отмахнулся:

— Ну-ну! Иди спать, иди! Чего стоишь? Ох, б-бо-же праведный! О-о-о… спа-ть… Что-то поламывает бок, верно к бурану.

Степан пришел поздно, замерзший, усталый.

— Дьявол его забери, прогонного барнаульского! Еле нашел… Весь город избегал. Сидит у попа соборного, в карты с обеда играют… он еще брать не хотел… А я: возьмите, смертынька, мол, моя.

— Ну-ну, Степушка, выпей вот, родненький, винца. Согреешься.

— Заботливая. Опять припрятала? Никогда оно не худо, да вдруг застать могут, Веринька… Ух, а и замерз же я!

— Ну, вот и пей, пей!

Так и идут дни. Целый день вверху вертишься как белка в колесе, толком не поешь, не попьешь… А после ужина мучительные минуты чтения «Экономического магазина», мерзостно-холодное прикосновение пальцев Гаврилы Семеныча и услада единственная: в каморушке под лестницей выплакивать обиду, облегчать за день накипевшее сердце возле быстрого горячего стука Степанова сердца, чувствовать близко возле своей щеки его пылающую щеку.

— Опять приставал, родненькая?.. Слышь, скажу я ему, начистоту брякну, пусть утрется!

— О господи, Степушка, не ведаешь, что ли, насколько бешеный у него норов-то? Что ты! Да он тебя со злости под кнут еще велит, в рудники, гляди, сошлет!

— Да ведь, Веринька, душу мутит. Ты ведь вольная. Уйди куда-нибудь от них… видаться будем… я тебя на всю жизнь…

— Распалишься ты, Степушка, всегда и невесть куда залетишь! Кто меня, родной, здесь возьмет? Куда я от них уйду! Некуда ведь мне деваться. Все равно с голоду помру.

— Ох, словно все это насмех: обучили тебя, как дворянскую дочку, языкам разным, на клавесинах играть, а какова судьба твоя?.. Меня же, холопа, голубишь…

— Да на кого же у них глядеть-то, Степа? Повидала я их всех в комнатах вдосталь. На начальство глядеть — картежники, обиралы, пьяницы, блудники… Горный-то ревизор с нашей путается, амуры у них… Я слыхала намедни, как они над Гаврилой-то Семенычем пересмеивались, она-то в хохот пустилась: старый де он тюфяк. При людях целует, милует, а сама о любовнике думает… А горный-то намедни, Степушка, идучи по лестнице, меня за ухо взял: «ах, ты!» — говорит… Тоже и майор Тучков… как ни придет, все норовит руку за корсаж…