Собрание сочинений. Том 2. Фантастические поэмы и сказки
Шрифт:
В Лето Семь Тысяч Семьдесят Семь.
Худо совсем. В небе огненный хвост, летящий и реющий. В народе пост. От цариц родилось пять сотен царевичей. К купели хвост. А Максом завещано: что родилось — долженствует на царство быть венчано. Стало пятьсот царей. Забили всех наличных зверей, а мантии справили. Срубили на троны рощу дубов. Престолы поставили в двадцать рядов. По три сажают на трон, дабы уселась династия.
Лето еще.
Померла всеблаженная Настя. В народе стон. Воцарилось молчанье и страх. Сообщают о новых царях:
царь Ираклий затеял спектакли,
царь Аким был не таким,
царь Констанций устраивал танцы,
царь Альфред наложил запрет,
царь Георгий был пьяница горький,
царь Нил не курил и не пил,
царь Тарас полказны растряс,
царь Павел это поправил,
царь Юрий завел райских гурий,
царь Даниил сие отменил,
царь Евлахий постригся в монахи,
а царь Федот оказался не тот.
Лето новое.
Вновь пять тысяч царей короновано. Корон уже нету. А каждый велит чеканить монету, чтоб имя и лик. Гнев монарший велик. Как царить без венца и жезла? Ищут корень зла.
Пять тысяч строжайших указов объявлено, а все же корон не прибавлено — нету их. Дальше — хуже, с царской службы дел мастера золотых — будто в воду бултых. С ними и злато. Град Онтон дрожит от набата.
В некое Лето.
О, великое бедствие — из града Онтона всеобщее бегствие: пропали пирожники и ткачи, сапожники и ковачи, некому печь калачи. В полдень вчера огласилось известие: со двора убежали все повара с бочкой икры из Астрахани. Ни цари, ни царицы не завтракали. Пламень на кухне погас. Издан был августейший указ — звать из трактира Парашу. Цари ели пшенную кашу. О, печаль! Царский род осерчал. Порешили — Фадея прогнать, титул отнять. А порядок дабы не погиб, согласилось собранье все-царское — возвращается граф Агрипп на сидение статс-секретарское. О, юдоль бытия! Истинно писано — все возвернется во круги своя.»
Таково сообщение Некторово. То ли после бедствия некоторого — червь ли, жук ли, — а листы остальные пожухли, источены оченно, и ни буквы на них не прочесть. Ну, что есть!
А смиренному Нектору честь.
Кому сказ, кому сказка, а мне бубликов связка.
Кроме грамот и указов, Симеоновых сказов о былом той земли, в том ли, этом ли веке в приходской библиотеке люди книжку нашли.
Начитаешься вдосталь — псалтыри, Библии, «Руководство — куроводство как вести с прибылью», водевиль «Муж-любовник», календарь и письмовник, том насчет борщей и щец госпожи Молоховец, альманах «В час досуга», книга «Божий завет» и «Что делает супруга, когда мужа дома нет».
Между прочим, там имелась сказка детская одна. Историческая ценность в ней содержится. Она с сокращеньями дана:
За высокими горами, за далекими морями, без обмана говоря, удивительное было государство, где царило двести тысяч три царя. Двести тысяч непорочных, три сомнительных, побочных. В результате поздней страсти к молодой царице Насте некий царь Макс-Емельян, то ли спятив, то ли пьян, повелел беспрекословно все потомство поголовно воцарять, короновать, никого не миновать. У фамильного палацца, как горох, цари толпятся. Кто успел и поседеть, ожидая, чтобы дали час на троне посидеть. Каждый жаждет на медали свой в короне видеть лик, с указаньем, что велик. А медаль попробуй высечь, ежли ликов двести тысяч, хоть чекань на модный грош — всем грошей не наберешь. Стольный град кишит царями, вьется за город черёд, Александры за Петрами, Николаи прут вперед. Тесно в очереди к трону. Если новые встают — мелом метят им корону. Спорят, метрики суют. У иных к груди подвешен личный титул — понимай, кто стоит, — Долдон Мудрейший, Миротворец — царь Мамай. Тут же в очереди торг. Тайно шепчет царь Георг: — За посидку на престоле отдаю полфунта соли. — Предлагается елей, чтобы лить на королей. — Продается, не хотите ль, титул «Царь Освободитель», по дешевке уступлю. — Шепот: — Очередь куплю. — Покупает царь Малюта, у него нашлась валюта, и по этому сему раньше царствовать ему. А ведь каждый алчет власти, алчет мантию надеть, каждый бесится от страсти хоть на час, а володеть. Каждый в очередь входящий жаждет жить верховодяще, приказать и указать, подпись царскую поставить, на раба сапог поставить, непослушных наказать. Но — фамилия громоздка, двести тысяч — вот загвоздка! Впрочем, трудность решена: чтобы все достигли цели, власть по типу карусели в той стране учреждена. Карусель на площади. Только вместо лошади мчится там за троном трон. Тут же выдача корон — позолоченный картон. Карусель несется быстро, наблюдают два министра. Царь садится и царит, речи с трона говорит. Дату ставит летописец, лик рисует живописец, сочиняет стих пиит, и покуда царь царит — говорит он сколько влезет, только слезет — новый лезет, и опять такой же вид — полчаса монарх царит, дату ставит летописец лик рисует живописец, сочиняет стих пиит. Граммофон играет гимн, поцарил и дай другим. Сдал бразды и тут же сходит новый царь на трон восходит речь народу говорит, дату ставит летописец, лик рисует живописец, сочиняет стих пиит. Карусель несется быстро, наблюдают два министра, нет и крикнут на царей: — Не тяни! Цари скорей! За наследником наследник! И уже во граде том лишь один остался медник — бьет медали молотком. На весь Двор один аптекарь, он же лекарь, он же пекарь, один ткач, и тот портач, один кучер, пара кляч, один знахарь, он же пахарь, сохранился и палач, он же царский парикмахер, один кравец, один швец, так что дело неважнец. В силу памятных традиций — им, царям, запрет трудиться, дело их — держать бразды, хоть порфиры не без дыр, и лишились всех излишеств двести тысяч их величеств, потому что в некий год от царей сбежал народ, и от сеющих и жнущих, шьющих, ткущих и пекущих не осталось и следа. За два века — кто куда! Оттого и недоволен грозный царь Аника-воин. Что ему картонный трон, летописец, живописец, рифмоплет и граммофон? Над царишками хохочет, власти хочет, саблю точит, но ни слова никому, а себе лишь одному: — Сам себя царем поставлю, лобызать сапог заставлю, встречу если Смерть саму — черепушку ей сыму! А пока во граде оном шла такая карусель — сирота жила Алена полкилометра отсель. Весть хозяйство ежедневно приходилось ей самой, хоть была она царевной от Настасьи по прямой. Не гнушалась ни мотыги, ни иглы, ни помела, хоть ее в гербовой книге родословная была. Нравом вышла непохожей ни на мать, ни на отца, а была она пригожей — ровно солнышко с лица! И кругла, как то светило, и душой теплым-тепла, и сама собой светила, когда ночь темным-темна. А идет, как чудо носит коромыслом два ведра, подгулял маленько носик, но Алена им горда. А какая недотрога! Подступиться и не смей. И хранила тайну строго о прабабке о своей. У нее была бумажка, и не сказка, и не ложь, что цари — не все от Макса, от Фадея были тож — у кого носы тычком и вихры стоят торчком. А цари иные все были с римскими носами и с такими волосами, как смола на колесе. Уж и сватались к Алене! Свахи шли, цена дана, предлагали ей на троне прокатиться, но она… Но она, — тут запятая. Тщились многие умы разузнать, тома листая: что Алена? Но увы, неизвестно, где хранится окончанье сказки той. Кто-то вырвал все страницы после этой запятой.Ах вы, титлы, запятые, алфавиты завитые, буквы-змеи и орлы на листах раскрашенных, вязью разукрашенных, — вы мне дороги, милы! Ах вы, сказки-присказки о любовях рыцарских, драгоценные ларцы — буква Ферт, буквы Рцы, — о Францыде с Ренцивеной, о Дружневе, о любви королевича Бовы. Василиски, Сирины, с очесами синими! Сколько раз из-за вас мучилси, томилси, из-за вас один раз чуть не утопилси. Сколько нас в полон ушли из-за той Аленушки, что по травам шла босой с распустившейся косой! Ах, глаза — два озера, ах, любовь без отзыва, может, помнит адрес он — сын Хрисанфов Симеон?
Говорит Симеон, сын Хрисанфов:
— А ведь сказка — ложь не всегда.
Препожалте сюда, господа хорошие.
Вот местечко, плетнем огороженное, ранним овощем ровно поросшее, вот сарай, закрома.
И живет тут царевна Алена, не румянена, не белёна — хороша сама.
И Аленин домок что скворешник, и растет там, конешно, орешник, и орешек на нем золотой. Он для белки, вон той.
Убедитесь, пожалуйста, сударь, — дом как дом, есть буфет, в нем посуда. И зайдет если царь победней обогреться — есть наперсток винца, огурец, найдется и мисочка щец, слово милое, отдых.
А бывали у ней три царя худородных — до седых дотерпели волос, но царить им не довелось. «Прочь иди!» — гнали из очереди. Царь Таврило — Не Суй Свое Рыло, царь Ераст — Бог Подаст, и царь Родион — Поди Вон.
И царить-то им ни к чему! Каруселищу как чуму невзлюбили. Три царя пристрастившись были кто к чему: царь Ераст был горазд пилить и строгать, Родион — вроде он — мастер песни слагать, а Таврило — царь худородный — выше ставил труд огородный. А нельзя, раз высокое звание. Остается одно зевание.
Цари тихие, битые, в очах печаль, хлебца просят немытые чада, жены тряпки стирают в ушатах, а поесть-то ведь надо? И царевне Алене их жаль. Все на свете — соседи! Вечерок скоротают в беседе, о косьбе, о себе, о судьбе говорят. Выйдут гости из дому, и Алена для малых несытых царят хлеб сует — то тому, то другому. Вот какая была!
А себя блюла.
А блюсти себя не легко — есть корова, дает молоко, а как пахнет слоеным тестом! Как-никак, а невеста.
И повадился к ней знаменитый герой, воин Аника. Попробуй его прогони-ка! Грудь горой, усища чернейшие вьются кольцом. И в глазах по черной черешине. Ходит к Алене с венчальным кольцом.
Саблей грохочет — свататься хочет: «Замуж иди! Любовь, мол, клокочет в груди. Растопчу, кого захочу, государство тебе отхвачу».
Но Алена ему — на порог, не тебе, мол, печется пирог, заложила калитку на палку — и за прялку. Тянет нить, чтобы кружево тонкое вить. Час садиться и солнцу. Вечер долог, а дорог. И поет своему веретенцу:
Расскажи-ка ты, веретенце, мне, кто мне чудится по ночам во сне?Веретенце жужжит, ничего не рассказывает, у Алены слезинка на щеку соскальзывает, и она, погрустив да помедливши, напевает о том же, об этом же:
Где его найти и в какой стране, расскажи-ка ты, веретенце, мне.Веретенце жужжит, ничего не рассказывает, и царевна оборванный связывает с концом конец, прикрывает ставнем оконце. И снимает венец с золотого чела, вяжет лентою косу ржаную, гасит жаркий светец, разбирает постель кружевную — сама плела. И как будто в ладье поплыла.
И как будто глядят на нее в глазок молодецких два глаза. Посмотреть бы на них хоть разок! Да они из десятого сказа.