Из волн выходишь, греешься на камне,Как никогда, свежа и хороша.И на тебя, таясь за облаками,Подолгу смотрит солнце не дыша!1967
* * *
— Согрей меня, милый,Словами, руками, дыханьем,Полой пиджака,Новой песней,Своими стихами!Чего ты молчишь?Расскажи мнеХорошую сказкуО том, как царевнаХодила к простому подпаску.Костер разжигалаИ кашу варила из гречи,Трубила в рожок, убегала,Кричала: «До встречи!»А то приходи!Усыплю приворотников зельем,Мы царскую трапезуВместе с тобою разделим.А чтобы ты мог понаряднейОдеться, убраться,Кафтан с сапогамиСпрошу у любимого братца.На шапку нашью тебе звездочкуЯ для начала,Чтоб ночью ты шел,А она тебе путь освещала.— А где тот царевич?— Да вот он! Да ты это,Кто же еще-то?.. —Светает.Кричит коростель.Белым куревом курит болото.1967
Гроза в Гаграх
С гор шла гроза и вовсю бушевала,Молнии прыгали в море, как мяч.Не закрывалась всю ночь душеваяДля эвкалиптов, деревьев и дач.С треском сухим разрывались раскаты,Робость и оторопь сердце брала.Море накатывало накаты,Бешеный берег грыз удила.Всхлипывал ливень, как в ссоре два любящих,Как схоронившая мужа вдова.Ветер раскачивал нищенку в рубищах,Это плакучая ива была.Я на балконе сказал: — Громовержец,Чуть осторожней бы — милая спит!Мне говорили — ты можешь быть вежлив.— Это не я, это сын мой гремит.Эй, постреленок, а ну-ка потише,Нет у тебя полномочий таких! —Дождь стал ходить осторожней по крыше,Ветер рванул еще раз и затих.Море умаялось, и укачалось,И повернуло от берега вспять.Сколько шуметь ему предназначалось,Столько оно прошумело и — спать.Утром сказала ты: — Пальмы помылись!С радостью бросились в солнце и зной.Как они, бедные, месяц томились,Ждали свиданья с дождем и грозой!1967
Утешение
На деревьях не иней,А белая грусть.Ты не плачь, дорогая,Я скоро вернусь.Ты не плачь,Я твою горевую слезуЧерез дальние далиС собой увезу.Успокойся! Мы любим:Мы живы. Мы — мы,Две снежинкиНа черных ресницах зимы.1968
* * *
Вернуться бы в лето.Да только возможно ли это?В туманы над озером,В звонкое пенье кукушки.В зарю, что уселасьНа самой высокой верхушке.Вернуться бы в шелестУснувшей осоки прибрежной,Прислушаться к пению пеночки нежной,К рассветному, тихомуПлеску сазанов,К природе,К ее молчаливым сказаньям.А надо ли в лето,Когда я с зимою взаимен?Скрипят мои лыжи,Лыжня голубеет за ними,И друг догоняетИ просит: — Пойдем по раздолью! —И алый румянец играетПод черною-черною смолью!1969
ТРИ ТРАВЫ
Улица Асеева
Шел по Москве задумчиво, рассеянно,Не видя и не слыша никого,И вдруг читаю — улица Асеева,И оживился — я ведь знал его!Он посвящал мне строчки нежные,Беседой продолжительной дарил,За рифмы выговаривал небрежные,За смелость и за образы хвалил.— Вы, батенька, большою дверью хлопнули,Когда вошли решительно в наш цех,Пробились к солнцу сквозь туманы плотные,Вам нелегко достался ваш успех!Все существо его стихами грезило.О, как любил он пушкинскую речь!Он старился, но только тронь поэзию —Он рыцарь, и в руках сверкает меч!А улица его лежит у рынка,Прислушиваясь к разным голосам,В том уголке, где старая старинкаДала дорогу новым корпусам.На улице его не умолкаетЖивая речь, живой поток людей.Асеев понемногу привыкаетК новорожденной улице своей!1967
В послевоенном селе
Сердце сжало мне чувство мгновенное,Как увидел я послевоенное,Исковерканное село,Слезы брызнули, скулы свело.Добрый аист над крышей соломенной,Попаданьем снаряда проломленной,Затевает гнездо и семьюИ зовет меня: — Сядь на скамью!А скамья оказалась нетронута,Несмотря на наличие фронта,На губительную шрапнельИ еще кой-чего пострашней.Сел, гляжу, а крылечко обуглено,Рядом яблоня грубо погублена,Уцелевший притынный репейГоворит: — Мне не страшно теперь!Со столба раздается вещание,Добрый диктор дает обещание —Жизнь наладить, поднять из руин,Чтоб дышалось просторам равнин.К танку колосом рожь прикасается,Говорю я: — Он здесь не останется,С поля мы его уберем,На турбину для ГЭС перельем.