Собрание сочинений. Том 2, Вознесенский Андрей Андреевич

Собрание сочинений. Том 2

Вознесенский Андрей Андреевич

Шрифт:

Свет друга

Я друга жду. Ворота отворил, зажег фонарь над скосами перил. Я друга жду. Глухие времена. Жизнь ожиданием озарена. Он жмет по окружной, как на пожар, как я в его невзгоды приезжал. Приедет. Над сараями сосна заранее озарена. Бежит, фосфоресцируя, кобель. Ты друг? Но у тебя — своих скорбей… Чужие фары сгрудят темноту — я друга жду. Сказал — приедет после девяти. По всей округе смотрят детектив. Зайдет вражда. Я выгоню вражду — я друга жду. Проходят годы — Германна все нет. Из всей природы вырубают свет. Увидимся в раю или в аду. Я друга жду, всю жизнь я друга жду! Сказал — приедет после девяти. Судьба, обереги его в пути. 1979

Две песни

I. Он

Возвращусь в твой сад запущенный, где ты в жизнь меня ввела, в волоса твои распущенные шептал первые слова. Та же дача полутемная. Дочь твоя, белым-бела, мне в лицо мое смятенное шепчет первые слова. А потом лицом в коленки белокурые свои намотает, как колечки, вокруг пальчиков ступни. Так когда-то ты наматывала свои царские до пят в кольца черные, агатовые и гадала на агат! И печальница другая усмехается как мать: «Ведь венчаются ногами. Надо б ноги обручать». В этом золоте и черни есть смущенные черты, мятный свет звезды дочерней, счастье с привкусом беды. Оправдались суеверия. По бокам моим встает горестная артиллерия — ангел черный, ангел белая — перелет и недолет! Белокурый недолеток, через годы темноты вместо школьного, далекого, говорю святое «ты». Да какие там экзамены, если в бледности твоей проступают стоны мамины рядом с ненавистью к ней. Разлучая и сплетая, перепутались вконец черная и золотая — две цепочки из колец. Я б сказал, что ты, как арфа, чешешь волосы до пят. Но важней твое «до завтра». До завтра б досуществовать!

II. Она

Волосы до полу, черная масть — мать. Дождь белокурый, застенчивый в дрожь — дочь. «Гость к нам стучится, оставь меня с ним на всю ночь, дочь». «В этой же просьбе хотела я вас умолять, мать». «Я — его первая женщина, вернулся до ласки охоч, дочь». «Он — мой первый мужчина, вчера я боялась сказать, мать». «Доченька... Сволочь!.. Мне больше не дочь, прочь!..» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . «Это о смерти его телеграмма, мама!..» 1971

Хозяйки

В этом доме ремонт завели. На вошедшего глянут с дивана две войны, две сестры по любви, два его сумасшедших романа. Та в смятенье подастся к тебе. А другая глядит не мигая — запрокинутая на стене ее малая тень золотая. У нее молодые — как смоль. У нее до колен — золотые. Вся до пяток — презренье и боль. Вся любовь от ступней до затылка. Что-то будет? Гадай не гадай... И опять ты влюблен и повинен. Перед ними стоит негодяй. Мы его в этой позе покинем. Потому что ремонт завели, перекладываются паркеты. И сейчас заметут маляры два квадратных следа от портрета. 1971

Заповедь

Вечером, ночью, днем и с утра благодарю, что не умер вчера. Пулей противника сбита свеча. Благодарю за священность обряда. Враг по плечу — долгожданнее брата, благодарю, что не умер вчера. Благодарю, что не умер вчера сад мой и домик со старой терраской, был бы вчерашний, позавчерашний, а поутру зацвела мушмула! И никогда б в мою жизнь не вошла ты, что зовешься греховною силой — чисто, как будто грехи отпустила, дом застелила — да это ж волшба! Я б не узнал, как ты утром свежа! Стал бы будить тебя некий мужчина. Это же умонепостижимо! Благодарю, что не умер вчера. Проигрыш черен. Подбита черта. Нужно прочесть приговор, не ворча. Нужно, как Брумель, начать с «ни черта», Благодарю, что не умер вчера. Существование — будто сестра, не совершай мы волшебных ошибок. Жизнь — это точно любимая, ибо благодарю, что не умер вчера. Ибо права не вражда, а волшба. Может быть, завтра скажут: «Пора!» Так нацарапай с улыбкой пера: «Благодарю, что не умер вчера». 1972

Правила поведения за столом

Уважьте пальцы пирогом, в солонку курицу макая, но умоляю об одном — не трожьте музыку руками! Нашарьте огурец со дна и стан справасидящей дамы, даже под током провода — но музыку нельзя руками. Она с душою наравне. Берите трешницы с рублями, но даже вымытыми не хватайте музыку руками. И прогрессист и супостат, мы материалисты с вами, но музыка — иной субстант, где не губами, а устами... Руками ешьте даже суп, но с музыкой — беда такая! Чтоб вам не оторвало рук, не трожьте музыку руками. 1971

* * *

Приснись! Припомни, бога ради, ту дрожь влюбленную в себе — как проступает в Ленинграде серебрянейший СПб. 1974

Соловей-зимовщик

Свищет всенощною сонатой между кухонь, бензина, щей сантехнический озонатор, переделкинский соловей. Ах, пичуга микроскопический, бьет, бичует, все гнет свое, не лирически — гигиенически, чтоб вы выжили, дурачье. Отключи зажиганье, собственник. Стекла пыльные опусти. Побледней от внезапной совести, кислорода и красоты. Что поет он? Как лошадь пасется, и к земле из тела ея августейшая шея льется — тайной жизни земной струя. Ну, а шея другой — лимонна, мордой воткнутая в луга, как плачевного граммофона изгибающаяся труба. Ты на зиму в края лазоревы улетишь, да не тот овес. Этим лугом сердце разорвано, лишь на родине ты поешь. Показав в радиольной лапке музыкальные коготки, на тебя от восторга слабнут переделкинские коты. Кто же тронул тебя берданкой? Тебе Африки не видать. Замотаешься в шарфик пернатый, попытаешь перезимовать. Ах, зимою застынут фарфором шесть кистей рябины в снегу, точно чашечки перевернутые, темно-огненные внизу... Как же выжил ты, мой зимовщик, песни мерзнущий крепостной? Вновь по стеклам хлестнул, как мойщик, голос, тронутый хрипотцой! Бездыханные перерывы между приступами любви. Невозможные переливы, убиенные соловьи. 1971

* * *

В. Шкловскому

— Мама, кто там вверху, голенастенький — руки в стороны — и парит? — Знать, инструктор лечебной гимнастики. Мир не может за ним повторить. 1972

* * *

Над темной, молчаливою державой какое одиночество парить! Завидую тебе, орел двуглавый, ты можешь сам с собой поговорить. 1978

* * *

Мы обручились временем с тобой, не кольцами, а электрочасами. Мне страшно, что минуты исчезают. Они согреты милою рукой. 1975

* * *

Отчего в наклонившихся ивах — ведь не только же от воды, — как в волшебных диапозитивах, света плавающие следы? Отчего дожидаюсь, поверя, — ведь не только же до звезды, — посвящаемый в эти деревья, в это нищее чудо воды? И за что надо мной, богохульником, — ведь не только же от любви — благовещеньем дышат, багульником золотые наклоны твои? 1972

Фиалки

А. Райкину

Боги имеют хобби, бык подкатил к Европе. Пару веков спустя голубь родил Христа. Кто же сейчас в утробе? Молится Фишер Бобби. Вертинские вяжут (обе). У Джоконды улыбка портнишки, чтоб булавки во рту сжимать. Любитель гвоздик и флоксов в Майданеке сжег полглобуса. Нищий любит сберкнижки коллекционировать! Миров — как песчинок в Гоби! Как ни крути умишком, мы видим лишь божьи хобби, нам Главного не познать. Боги имеют слабости. Славный хочет бесславности. Бесславный хлопочет: «Ой бы, мне бы такое хобби!» Боги желают кесарева, кесарю нужно Богово. Бунтарь в министерском кресле, монашка зубрит Набокова. А вера в руках у бойкого. Боги имеют баки — висят на башке пускай, как ручка под верхним баком, воду чтобы спускать. Не дергайте их, однако. Но что-то ведь есть в основе? Зачем в золотом ознобе ниспосланное с высот аистовое хобби женскую душу жмет? У Бога ответов много, но главный: «Идите к Богу!» ...Боги имеют хобби — уставши миры вращать, с лейкой, в садовой робе фиалки выращивать! А фиалки имеют хобби выращивать в людях грусть. Мужчины стыдятся скорби, поэтому отшучусь. «Зачем вас распяли, дядя?!» «Чтоб в прятки водить, дитя. Люблю сквозь ладонь подглядывать в дырочку от гвоздя». 1972

* * *

Мы снова встретились. И нас везла машина грузовая. Влюбились мы — в который раз. Но ты меня не узнавала. Меня ты привела домой. Любила и любовь давала. Мы годы прожили с тобой. Но ты меня не узнавала! 1972

* * *

Б. Ахмадулиной

Мы нарушили Божий завет. Яблоко съели. У поэта напарника нет, все дуэты кончались дуэлью. Мы нарушили кодекс людской — быть взаимной мишенью. Наш союз осужден мелюзгой хуже кровосмешенья. Нарушительница родилась с белым голосом в темное время. Даже если Земля наша — грязь, рождество твое — ей искупленье. Был мой стих, как фундамент, тяжел, чтобы ты невесомела в звуке. Я красивейшую из жен подарил тебе утром в подруги. Я бросал тебе в ноги Париж, августейший оборвыш, соловка! Мне казалось, что жизнь — это лишь певчей силы заложник. И победа была весела. И достигнет нас кара едва ли. А расплата произошла — мы с тобою себя потеряли. Ошибясь в этой жизни дотла, улыбнусь: я иной и не жажду. Мне единственная мила, где с тобою мы спели однажды. 1972

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15-25

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Собрание сочинений. Том 2

Вознесенский Андрей Андреевич

Шрифт: