Чтение онлайн

Ссоры монгольских князей, раздуваемые и поддерживаемые китайской политикой, были причиной тому, что китайцы, после продолжительной и кровопролитной войны, сокрушили, наконец, дом Хунну (в 93 году по Р.Х.). В эту войну они заходили к отраслям Алтайского хребта, в пределы нынешнего нашего Змеиногорского горного округа. Но, по падении дома Хунну, явились другие удельные владетели, провозгласившие себя ханами, которые, осилив один другого, начинали свои опустошительные набеги на Китай. Северные соседи монголов, по бедности своей, не возбуждали их алчности к наживе и потому менее страдали от них.

Описание этих набегов, грабежей, кровопролитий не входит в состав моей книги; не знаю, может ли оно быть любопытно и на своем месте. Скажу только, что в начале IV века монгольская династия южных Хуннов, овладев Китаем, заняла его престол под именем династии Ян и потом Чжао. Несколько раз монголы были изгоняемы, и опять воцарялись в Китае. В VIII веке нашей эры они чрезвычайно усилились: дулгаские ханы владели, – восточные Китаем, а западные почти всей Средней Азией. Они, первоначально, кочевали у подошвы Алтайских гор и занимались добычей железа и, может быть, других металлов, составляя побочную линию дома Хуннов. Перейдем молчанием период владычества сильного некогда поколения Ойхоров, которые, подобно родственным им калмыкам, распространившимся по нынешним губерниям Томской и Енисейской, произошли от дома Ган-гюй; упомянем только мимоходом о славном в китайской истории доме Кидань и обратимся к дому монгол.

Еще в начале IX века, одно из 16 тунгузских поколений, кочевавших по Амуру от Аргуни до Сунгари-улы, вследствие междоусобий, отошло к Ордосу, где и приняло название Татань. Татань – слово маньчжурское, и означает привал, постоялый двор. Вскоре, потом это поколение взяло верх над поколениями монгол, Хере, Тайчут и татар; род Гинь властвовал над ними; но в самом начале XIII столетия Темуцзин, глава поколения монгол, низверг его и, после многих междоусобных стычек, провозгласил себя ханом, под именем Чингис-хана. Тут победы его следуют быстро одна за другой. Он покорил всю Монголию, Северный Китай, Маньчжурию, Тангунт, Среднюю Азию и двинулся в Европу. Истрия его подвигов известна, и потому я не стану распространяться о ней, но о частной его жизни я еще буду иметь случай говорить. Преемник его овладел бывшей столицей Северного Китая, Гайфынфу, а Хобилей окончил завоевание остальной части Китая и положил начало династии своей, известной под именем Юань. Ханы кипчакский, чигатайский (Башибели) и другие не признали над собой его власти; но в Китае династия его царствовала до половины XIV века. В 1637 г. китайцы восстали против монголов, и после кровопролитной войны, продолжавшейся около 30 лет, выгнали их из Китая и возвели на престол свою династию. Потомки Чингис-хана еще несколько времени сохраняли власть в Монголии, но потом были низвергнуты родом Татань. Тут начинается целый ряд кровопролитных битв и поражений для монголов. Китайцы с севера и маньчжуры с востока, пользуясь междоусобиями Монголии, распространяли в ней далее и далее свои завоевания. В 1632 году маньчжуры овладели Чахарами, в 1638 г. Халхой, в 1642 Хухенором и Тибетом. Одни ойроты еще долго держались, защищая независимость свою против соединенных сил Китая и Маньчжурии, а, наконец, в 1762 г., и они пали, или, правильнее сказать, были совершенно истреблены. С этого времени вся Монголия перешла под власть Маньчжурской династии, царствующей в Китае.

Верстах в восьми от Урги, мы переехали Толу вброд; она тут довольно глубока, так, что мы черпали воду дном повозок. Это последняя река на пути до самой великой стены! Горы мало-помалу понижаются, являясь в отдельных группах, довольно округленных и покатых; но растительность еще все та же. На первом привале от Урги уже дурная вода, колодезная. Надо было доставать походные корыта; непривычный скот с трудом приближался к ним и почти вовсе не пил тухлой воды. На второй станции переехали мы хребет гор, довольно высокий, последний на пути к Гоби!..От него мы поднимались едва заметно, но с каждым переездом выше и выше. На привале, вместо дров, явился аргал (кизяк). Тут, к общей радости, нашли мы ключ с прекрасной водой.

Горы, казавшиеся впереди довольно возвышенными, понижались, по мере нашего приближения к ним. Мы все восходили, неприметно, по прекрасной дороге, покрытой щебнем, словно шоссе, до их уровня. Горизонт расширяется все более и более; вместо гор и утесов, являются холмы, покрытые яркой зеленью; трава еще густа и сочна, хотя не высока. Мы очутились довольно высоко от поверхности моря: это заметно по сухости воздуха (см. психрометрические наблюдения). В числе первых забот, даже первой заботой, по приезде на станцию, является отыскание воды. Как это напоминает прежние путешествия! И тут (на 3 станции) монголы поставили нас у грязной лужи, на которую смотреть было гадко; но нам опять удалось найти ключ чудной, студеной воды; спутники мои принялись за работу, расчистили и выложили его камнем. В воде, пока, не чувствуется большого недостатка: достает и нам и скоту при маленькой бережливости и осторожности; главное, не надобно пускать лошадей близко к источнику, чтобы они не затоптали его и не разрушили работ. Монголы, как сами говорят, потому не заботятся о приискании воды и расчистке родников, что боятся оскорбить духов, обитающих в них; а я думаю, просто, по лености, свойственной кочевому народу. Что ему трудиться, раскапывать, да укладывать камнем колодцы и ключи: сегодня монгол здесь, а завтра в другом месте; Бог даст день, даст землю для кочевки, а с ней пищу и воду для себя и скота. Велика Монголия, велик и хошун каждого племени!

Тут нигде нет и признаков оседлости. На станции Гилтегентай почва развертывается, как вздутая кое-где ветром пелена. Только еще на юго-восточном горизонте виднелись невысокие горы, но погодите, доедем до этих гор, и не увидим их: стают, исчезнут, потому что мы все еще будем неприметно подыматься и подымемся, до их уровня.

Растительность тоже скудеет: это уже начало Гоби; вода в колодцах горьковатая, соленая, стоячая; почва покрыта мелким гравием, как речные отмели; трава жидка, тоща; попадается ковыль и кустоватая акация, напоминающая мимозу в лучших местах пустыни Нубии.

11-го числа был первый день довольно душный, хотя солнце редко показывалось из-за облаков; к вечеру тучи разразились дождем.

Я обыкновенно ехал верхом, в сопровождении переводчика, тусулакчи, зангина и других почетных монголов. Однажды, как-то разговор иссяк, и я попросил монгола спеть. Монгол запел:

«На берегах Керелуна, летом, гулял буланый конь; хозяин заметил его горячий норов и крепкую стать и пустил в бег на далекое расстояние. При беге у коня показывалась во рту кровавая пена, – так сильно бежал он, а когда узнавал на бегу своего хозяина, то становился еще прытче, – летел буланый конь! Хотя Тэнют река глубокая и покрывала водой всего верблюда; однако буланый конь пробегал через реку только по колена в воде. Его ноги не скользили по горам и скалам, и он догонял рысей и соболей. Происходил буланый из табуна Баин-ноина и был предметом удивления всех телохранителей Вайдан-вана. На празднике семи хошунов, буланый семь раз был пущен в бег, и каждый раз опережал других коней: еще он был молод; когда же достиг совершенного возраста, был отправлен в Пекин к самому богдохану. Тут коню были и холя, и пища, и пойло, только нежься конь буланый, да раскошничай, а конь не ест, не пьет, да все думает, как бы в степь, да на волю».

Напев унылый, тихий, монотонный, но приятный, отзывающийся в душе чем-то знакомым, чем-то близким сердцу.

Пляски собственно нет у монголов; у чахар и даже у наших бурят есть какие-то штуки и кривлянья; но, не знаю, можно ли их признать за танцы? Вот что это такое: когда большое веселье, во время свадьбы, на пример, то двое из гостей выходят на сцену, и под напев других, стоя на месте, ударяют ногами в такт, но не так, как это делает весь пляшущий люд, – иначе я, не обинуясь, назвал бы это танцами, – нет, вся штука состоит в том, чтобы приноровить удар правой ноги одного в левую ногу другого, и непременно пяткой в пятку. Можете себе вообразить, что из этого выходит! Как бы искусны ни были фокусники этого рода, но все же усилия их ясно выражаются во всех движениях, пот градом катится с лиц; это не пляска, не потеха, а, просто, пытка; словно двое беснующихся бичуют друг друга.

Провожатый мой все еще мурлыкал себе под нос песенку, но уже на другой лад, про другого коня, кажется, вороного. Я сначала слушал, слушал, песня эта перенесла меня куда-то далеко, к другому, лучшему для меня времени; я призадумался; потом, пригретый полуденным солнцем, слегка вздремнул; конь мой, вероятно, последовавший моему примеру, также забыл о дороге, и вдруг споткнулся; я едва не полетел через голову его. Здесь надо быть как можно осторожнее и крепко держать поводья: все поле, вся дорога изрыта норами сурков и полевых мышей, и как ни привычны степные лошади, но то и дело попадают ногой в нору. Дорогой, от нечего делать, мы часто наблюдали нравы полевых мышей, у которых, по-видимому, общественная жизнь очень развита; подземные их норы искрещены разными переходами, на поверхности протоптаны всюду от норы к норе дорожки, и часто видели мы пять-шесть зверьков вместе стоящих на задних лапках у одной какой-нибудь норы и, при появлении нашем, разбегавшихся по своим жилищам. Говорят, будто они любят корни ревеня, которого в здешних краях много.

Станция Мукотту (грязный, топкий) получила название свое, вероятно, от небольших озер с солоноватой водой, грязных, с такими топкими берегами, что трудно было подогнать к ним скот, если бы даже он и стал пить эту воду.

На переезде от Мукотту к Бумбату, мы встретили огромное стадо диких коз, которые, выскочив из-за холма, вдруг наткнулись на обоз; испуганные, они кинулись в сторону, и попали на табун наших лошадей и верблюдов, и, в свою очередь, испугали его; лошади шарахнулись; казакам и монголам нелегко было собрать их. На беду, ни у кого из нас не было наготове ружей, а пока мы доставали их, дикие козы уже умчались далеко.

На северо-востоке тянулась гряда возвышенностей Еркету и слилась с горами Тоно, довольно скалистыми, оставшимися от нас слева. Гора Дархан третий день была перед нашими глазами. С Бумбату она виднелась уже яснее, ярко освещаемая восходящим солнцем.

Мы ехали молча, занятые каждый своей заботой или беспечно покачиваясь на лошади.

– Что за чудо это гора Дархан: едем не доедем до нее! – сказал я своим неразлучным спутникам кундую и тусулакчи.

– Такие ли чудеса бывают на ней самой! – отвечал с важным видом кундуй.