Чтение онлайн

— Постав., на мэсто… — сказал Сталин бойкому автору проекта и макета новой Красной площади, хотевшему снести и главный собор, и ГУМ (под трибуны), Василия Блаженного. Храм этот Сталин особенно любил как память царя Ивана IV Грозного. Грозным хотел быть сам и действительно БЫЛ.

В одиночестве бродя по стене над Красной площадью, Сталин, опустив голову, о чем-то сосредоточенно думал. Это была привычка невротика и заключенного, в ходьбе он успокаивался, в равномерном углубленном движении часто приходили те нужные ему решения, какие он не мог найти, сидя за столом. Сидеть и думать за столом он как бы не умел. За столом в Кремле и на дачах он работал, то есть читал письма, просматривал газеты, деловые бумаги, писал резолюции (очень любил!), сочинял указы для ВЦИК, где их безропотно подписывали Калинин и Горкин, писал доклады. Это был единственный советский вождь, который фактически (до пятидесятых годов!) работал без референтов, то есть без тех бойких молодцов, кто пишет «за» и чьи дурные многословные, похожие, как близнецы, речи талдычили по бумажкам все следующие «генсеки» — от Хрущева до Горбачева, и государство и впрямь после Сталина обходилось словно бы без головы. Туловище жило, ело, пило, воевало, наслаждалось, писало указы (которые никто не выполнял), страна ехала, как телега без кучера, и заехала невесть куда так только и должно было стать (пусть читатель простит невольную и негожую в прозе обличительную ремарку).

Сталин думал на ходу… А еще он мог думать в машине, когда ехали в Кунцево или возвращались в Кремль. Здесь же, на стене, во время своих абсолютно одиноких прогулок Сталин принимал обычно самые важные свои решения — например, об отказе от строительства Дворца Советов.

После взрыва храма Христа Спасителя (а не случайно ли вскоре погибла жена Сталина?) группа Кагановича и архитекторов-«иофанистов», переделывавших Москву, насела с идеей возвести на месте храма чудовищно громадный дворец высотою едва ли не в полкилометра! Острошпильную эту громаду должна была венчать статуя Ленина в тридцать метров (иные предлагали и больше — сто!). Работы уже начались, а по Москве забродила легенда, что в статуе Ленина (в голове) будет размещаться кабинет товарища Сталина!. Шизофренической идее, в которой тонула страна, ничто уже не казалось диким. Но слушающая разведка донесла легенду до Сталина, и Сталин сразу же поморщился: «Эще чего?»

Под фундамент дворца уже вырыли гигантский котлован, который исправно залили воды близкой Москвы-реки.

Место для махины выше Эйфелевой башни, что должна была вознестись над Москвой и над Россией (а мыслилось: не над всем ли миром?), выбрано было явно неудачно. Но работы шли. Дворец всюду растиражировала послушная пропаганда. Захлебывались в казенных восторгах газеты. Были выпущены марки. Они были как бы лицом страны. Шли за рубеж. И Сталин, хотя и не был филателистом, просматривал и утверждал все выпуски. Но когда ему принесли проект марок с дворцом, Сталин долго раздумывал, хотя, совсем не раздумывая, подписал выпуск о перелетах через полюс, новых паровозах, павильонах Всесоюзной выставки.

Вызвав Поскребышева, Сталин сказал:

— Мнэ… надо всо, что эст об этом дворце..

И на следующий день на стол Сталина лег глянцевый толстый журнал «Архитектура», отпечатанный на какой-то невероятно клозетно пахучей бумаге.

— Чьто за… отраву ти мнэ принес? — раздраженно сказал вождь, щелкнув желтым прокуренным ногтем по фотографии макета Дворца. — Чьто за вон?

Поскребышев пожал плечами.

— Такая бумага.

— Нэ бумага это., а говно… — все еще недовольно принюхиваясь, изрек вождь. — Атэбэ нравытся… проект? Чэстно?

— Нет… Иосиф Виссарионович, — слуга понял сомнения Хозяина.

— Почэму?

— Не могу даже объяснить. Чересчур высоко что-то… Дорого обойдется..

— Дорого… Это нэ главноэ… Главноэ, — он ткнул чубуком трубки в фотографии… — Он будэт заслонят., подавлят… Крэмл. Подавлят… Москву… Красную площад… Вот и мнэ… нэ нравытся… эта затэя… Забэры… этот ванучый жюрнал… Кстаты… Послат на правэрку, чэм это., чэм пропытан? Зачэм такая вон? А храм взорвалы… зря… Пуст бы стоял.

Выдумка Иофана и Кагановича все больше не нравилась ему. Ставить на вершину дворца гигантскую статую Старика — значит, навеки утвердить Старика НАД НИМ! А зачем это нужно? Старик, в конце концов, не сделал и сотой доли того, что уже воплотил он, Сталин… Да. Пока Старик еще нужен ему, как знамя и опора. Но постепенно в сознании народа будет внедрено только ЕГО имя как знамя и символ. А Старик? Старику хватит пока и Мавзолея. И Сталин усмехнулся: может быть, придет время, и под каким-нибудь предлогом уберут с Красной площади и эту пирамиду-могилу. Столкнут в одну ночь. Перенесут куда-то… Это дело будущего. А пока… Дворец подождет. В стране и так не хватает денег на оборону, на всякие эксперименты. Деньги платят не Иофаны, а им, Иофанам..

И строительство дворца, к великому счастью, было тихо прекращено. Считалось, помешала война. Так считалось. И так было легче отвергнуть парадное чудище. Но отголоски его, и тоже чудовищные, «высотники», до сих пор торчат над Москвой, как дико примитивная идея скрестить американский небоскреб все с тем же Кремлем.

Стоя на стене в это майское утро, Сталин курил трубку и размышлял о том, что сегодня… Да-да… 1 мая 1941 года! В крайнем случае, второго-третьего должна была начаться, могла начаться эта самая Отечественная. И только точнейшие данные его разведки донесли: начнется позднее, возможно, в середине мая. Об этом Сталин думал, представляя, как всего через час-другой потечет мимо Кремля и Мавзолея живая, улыбчиво-радостная река ничего не подозревающих москвичей. Понесут тысячи и тысячи ЕГО портретов, к нему будут тянуться машущие руки, к нему полетят восторженные голоса. К нему, а не к этим «вождям», которые будут стоять вместе с ним на Мавзолее. И, прищуриваясь, отдуваясь от трубочного дыма, он задумчиво прикидывал, что все это станет еще нужнее, когда грянет война и надо будет двинуть на нее этих людей, двинуть его силой и его именем. Затем и нужен был ему этот «культ» — тогда еще никто не произносил этого слова, не вдавался в подробности и сам Сталин. Так надо было в то время этой стране и, может быть, даже больше, чем ему самому.

* * *

Чтобы ярче., за-свер-ка-ли

Наши ло-зун-ги… по-бед,

Чтобы ру-ку под-нял Сталин,

По-сы-лая… нам., привет!

* * *

Лучшее доказательство добродетели — безграничная власть без злоупотребления ею.

Томас Маколей

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ ПАРАД

Коммунизм и фашизм — это ложные зори человечества.

Ортега-и- Гассет

И еще один парад, столь же пышный и подготовленный, шел 1 мая 41-го года, лишь двумя часами позже, в другой столице — Берлине. Германия праздновала День труда.

И другой вождь-«фюрер», в военной фуражке и тоже с поднятой рукой стоял на трибуне, приветствуя марширующие войска. В стальных шлемах солдаты казались механическими, нерассуждающими манекенами. Тогда еще не было у человечества слова «робот». Но механические ряды с механическим щелканьем кованых сапог шли и шли мимо трибуны, красных трудовых знамен, где лишь вместо серпа и молота красовалась крючковатая черная свастика, объявленная странным символом возрождения Германии. Великой Германии! Всемирной Германии! «Тысячелетнего райха»!

И, глядя на эти стальные ряды, восхищаясь ими, их безупречным строем и шагом, Гитлер думал: «Вся Европа, а со временем и вся Азия, кишащая недочеловеками, ляжет под сапоги этих солдат, под гусеницы этих танков! Сколько потеряла Германия в прошлой войне! Ее лишили всех колоний, Новой Гвинеи — целого неисследованного материка! Я верну Германии и земли Африки, и Новую Гвинею, и эту странную часть света — Австралию, остров в теплых океанах. Она сдастся сама, когда весь мир будет побежден, когда покорится Америка, когда гигантский флот из всех итальянских, японских, английских, российских линкоров и крейсеров под германским флагом будет господствовать в мировом океане. Придет черед разобраться и с этими «макаками»-японцами, жаждущими уже сейчас прихапать всю Юго-Восточную Азию. Пусть мечтают. И Азия, и Индия войдут в Мировой Германский райх!»

Гитлер не заметил, что его рука, вытянутая в нацистском приветствии, просто окаменела. Но он не спешил привести ее в чувство. Он умел отключать усталость гипнотическим усилием. И когда его однажды с удивлением спросили, как он может целые часы не опускать руку, он ответил просто:

— Усилием воли!

Парад вермахта и СС закончился, и мимо трибуны со свастиками и хищными плечистыми орлами уже несли красные знамена, и гремело нескончаемое: «Хайль! Хайль! Хайль!», похожее на собачий лай.

Гитлер не предполагал, что это уже начало заката его власти. Подобие улыбки трогало сомкнутые губы фюрера, квадратные усы нервно вздрагивали, но голубые, яркосветлые глаза из-под козырька фуражки блестели холодно и таинственно. Он думал, что до вершины его восхождения уже недалеко. Теперь осталось совсем немногое: три сокрушительных удара по России. Эта жуткая страна временами снилась ему, как оскаленная буро-красная медведица-громадина, готовая вцепиться в него (в Германию) мертвой хваткой. Да. Если бы не генералы с их вечным торможением, он начал бы войну уже в середине мая, ибо никогда еще Германия, райх, не была такой могучей, единой, победоносной и ликующей. Удар по России, по ее не готовым к такому натиску армиям, стремительное продвижение танковых клиньев вглубь, плен и массовое истребление небоеспособных перепуганных солдат.