Чтение онлайн

— А машины? — недоумевала Кира.

— Машины повезут обратно те, кто их привез!

— Словом, мы свободны.

— Да. Руководитель сотни, в которой мы работали, сказал, что обратно можно ехать даже без вещей. Наши палатки и кровати будут взяты воздушными поездами.

— Я хотела бы сдать в багаж в первую очередь зеленый горошек.

У Павла что-то попало в глаз, и он усиленно начал протирать его.

— Ты меня слышишь, Павел?

— Да, слышу, слышу.

— Ну, и что же?

— Ах, ты все о том же…

— Может быть, мы его возьмем с собой?

— О-о! — застонал Павел.

Он видел, как за эти два дня осунулась и побледнела Кира, и чувствовал себя виноватым перед ней. Он прилагал все усилия к тому, чтобы загладить свою вину.

После того как трудовая армия была демобилизована, он предложил Кире вернуться обратно в Москву не самолетом, а дирижаблем конечных рейсов, так как на этих дирижаблях, он знал, была прекрасная кухня.

— Но тогда нам придется тащиться до Москвы не менее как два-три часа.

— Неважно! — настаивал Павел.

— Ты имеешь в виду кухню? — догадалась Кира.

— Именно…

— Пожалуй, это идея! — согласилась Кира.

Некоторое облегчение Павел почувствовал лишь в тот момент, когда они вошли в ресторан воздушного корабля и сели за свободный столик. Стараясь исправить ошибку, Павел сам старательно составил меню обеда, проявив при этом все свои способности.

— Я не знала, что ты такой привередливый! — удивлялась Кира. — Я считала твою любовь к зеленому горошку неизменной.

— Ну, ну! — заворчал Павел. — Забудем о постигшем нас несчастий.

Они принялись завтракать, чувствуя, может быть в первый раз, удовольствие процесса насыщения.

До сессии оставался один день.

Со всех сторон Страны советов уже прибывали делегаты. Москва за несколько дней превратилась в шумный, оживленный город.

Широкие проспекты гудели от сигнальных сирен. Толпы народа двигались по тротуарам плотными рядами. В ресторанах с утра до поздней ночи толкались люди. Десятки новых, запасных столовых, буфетов, закусочных и ресторанов открывались через каждые два часа. Начали работать театры. На площадях появились полотна телекинорадиоприемников. По широким лестницам музеев и библиотек вверх и вниз тянулись бесконечными потоками посетители. По вечерам с крыш домов неслись песни. Пели улицы и площади. Пели дома и мостовые.

Павел бродил среди этих шумных, веселых делегатов, рассеянный и озабоченный. Волнуясь, он ловил на лету отдельные фразы о предстоящих работах сессии, стараясь угадать по настроениям, по еле уловимым интонациям голосов решение о своей работе.

Обедая, он вмешивался в разговор соседей, ловко направляя беседу в нужном ему направлении, и с биением в сердце прислушивался к тому, что говорят о Звездном клубе.

Но все его попытки угадать настроение отдельных делегатов неизменно сталкивались с одной и той же фразой:

— Подождем доклада… Сейчас говорить об этом — преждевременно… Послушаем, что скажет Иванов.

Он похудел, потерял аппетит, сон его стал беспокойным.

В последний вечер перед сессией он не мог найти места в этом большом городе. Какая-то неведомая сила гнала его из одного конца Москвы в другой, из театра в сады, из садов в рестораны.

Не имея возможности убежать от самого себя, от внутренней тревоги, охватившей все его существо, он отыскал Киру и несвязными словами рассказал ей о своем настроении.

— Измучился за эти дни… Места нигде не могу найти…

— Попробуй представить худшее… Представь себе, что работать тебе не придется в этом году.

— Я не могу представить этого. Не могу уже потому, что это было бы неслыханным насилием над личностью. Укажи в нашей истории, в истории социалистического общества, хотя бы один случай, когда бы коллектив вмешался в личную жизнь члена общества… Мы гордимся тем, что способности каждого особенно пышно расцветают в наше время. Мы знаем, что к индивидуальным наклонностям каждого из нас коллектив относится бережно и любовно, и вдруг…

— Ты забываешь одно, — перебила его Кира, — коллектив не может культивировать того, что может быть для него вредным.

— Да черт возьми! — не выдержал Павел. — А я-то для кого стараюсь? Я для кого из кожи лезу? Для себя?

— Тем больше причин для коллектива распоряжаться твоей работой.

— А я сам?

Кира с досадой пожала плечами:

— Ты хочешь противопоставить себя коллективу. Ты считаешь себя самым лучшим и самым умным.

Павел покраснел:

— Я не имел таких мыслей. Но я хотел сказать, что при таком порядке вещей мы можем потерять свою индивидуальность!

— Ты сам не веришь тому, что говоришь. Ты отлично знаешь, что наша система воспитания и отношение коллектива к отдельным членам общества направлены к тому, чтобы помочь каждому выявить себя во всем объеме своих способностей… Вспомни капиталистический мир, где величайшие таланты гибли от голода, и взгляни на наше общество. Будь ты даже самым бездарным маляром, обладая в этой области способностями телевокса, — и тогда, даже в этом случае, если ты почему-либо решишь, что у тебя в груди шевелится талант художника, коллектив сделает все, чтобы помочь тебе в твоей работе. Лучшие художники возьмут над тобой шефство. Лучшие профессора искусства займутся твоей теоретической подготовкой. Прекрасное ателье будет предоставлено в твое полное распоряжение. Проявляй себя. Работай. Совершенствуйся. А если из тебя ничего не выйдет и если ты всуе возомнишь себя поэтом, — то коллектив не сделает тебе ни одного упрека. Так же бережно и любовно он поставит тебя в иные условия для роста твоего поэтического призвания.

Индивидуальность? — усмехнулась Кира. — Его угнетают? Ты напоминаешь старого мещанина, который боялся социалистического общества только потому, что его бесцветная личность могла раствориться в коллективе. Он представлял наш коллектив, как стадо животных, как коллектив потертых, стандартных личностей, таких же как сам. Да это было бы страшно. Но разве наш коллектив таков? Точно в бесконечной гамме каждый из нас звучит особенно и неповторимо, но все мы вместе под опытными виртуозными пальцами Экономики соединяемся в гармоническое целое, в прекрасную человеческую симфонию…

— Ты, кажется, принимаешь меня за выходца из старого. Я сам все это знаю.

— Я не считаю тебя хуже того, что ты есть.

— Да ведь живой я человек?

— Волнуйся! Но говорить при этом глупости вовсе не обязательно. Ты даже не знаешь, что решит завтра сессия, а уже авансом сыплешь гром и молнии.

— Побыла бы ты в моем положении хотя бы две декады…

— Но, Павел… Ведь это же исключительное положение. Сейчас, когда остро встал вопрос об энергетике, нечего даже и обижаться на коллектив, если он не сочувственно отнесется к твоей работе. И наконец, решающее-то слово принадлежит тебе. Ты можешь работать, вопреки воле коллектива. В материалах тебе не откажут. Этого бояться нечего.