Всю ночь — о, бред! — в серебролунных залахВенеции я ворожу, колдун.И дышит мгла отравленных лагун,и спят дворцы в решетчатых забралах.Всю ночь внимаю звуков шаг усталых, —в колодцах улиц камни — как чугун,и головы отрубленные лунвсплывают вдруг внизу в пустых каналах.Иду, шатаясь, нелюдим и дик,упорной страстью растравляю рануи заклинаю бледную Диану.А по стенам, подобно великану,плащом крылатым закрывая лик,за мною следом лунный мой двойник.
II. «Ленивый плеск, серебряная тишь…»
Ленивый плеск, серебряная тишь,дома — как сны. И отражают водыповисшие над ними переходыи вырезы остроконечных ниш.И кажется, что это длится годы…То мгла, то свет, — блеснет железо крыш,и где-то песнь. И водяная мышьшмыгнет в нору под мраморные своды.У пристани заветной, не спеша,в кольцо я продеваю цепь. Гондола,покачиваясь, дремлет, — чуть дышаприслушиваюсь: вот, как вздох Эола,прошелестит во мне ее виола…и в ожиданье падает душа.
III. «Ленивый плеск, серебряная гладь…»
Ленивый плеск, серебряная гладь,дурманы отцветающих магнолий…Кто перескажет — ночь! — твоих раздолийи лунных ароматов благодать?Ночь! Я безумствую, не в силах болеизнемогающей души унять,и все, что звуки могут передать,вверяю — ночь! — разбуженной виоле.И все, что не сказала б никому —ночь! — я досказываю в полутьму,в мерцающую тишину лагуны,и трепещу, перебирая струны:вон там, у пристани, любовник юныйвзывает — ночь! — к безумью моему.
Скеле («Как ты мне дорого, приветное село…»)
Как ты мне дорого, приветное село,Меня пригревшее в ужасную годину,Когда на всей земле царили смерть и зло,И я, как родину, обрел твою долину.Ах, до того в Крыму я прожил целый год,Не зная о тебе, год гнева, слез и пыток.Я выпил до конца, скорбя за мой народ,Обидами людей отравленный напиток.Все вынес я, всю боль отчаяний земных,Внимая летописи дел и слов бесславных.Томился мыслями о милых и чужих,Постиг терзание, которому нет равных:Бездействуя, не знать покоя никогда,Следить внимательно, минута за минутой.Как в одурманенных сердцах растет враждаИ разгорается междоусобной смутой;Как подлый торг идет на кладбищах войны,Как совершается вблизи и там, далеко,Голгофа жуткая замученной страны,Немилостивый суд неведомого рока…Все видеть и молчать. И плакать долгий годНад тем, что навсегда так горько обмануло,И ждать: вот и тебя случайно захлестнетВолна нечистая безумья и разгула…И я не выдержал томительных обид.Мне опротивела слепая, злая смута,И черноморский брег, и Симеиза вид.И в горы я бежал, в горах ища приюта.Куда? Не все ль равно! Я шел вперед, вперед,Под тяжестью сумы моей сгибая спину.Туда, где не было южнобережных вод,Через Шайтан-Мердвен, в Байдарскую долину.Был пасмурный февраль. Всходила чуть трава.Белели кое-где подснежники лесные.Пустынный вечер гас и золотил едваКрутые скаты гор и тучи дождевые.Местами на камнях весенний таял лед,И было холодно. Поток шумел в ущелье.Усталый, раненый всей суетой невзгод,Не радуясь весне, я брел на новоселье.Без цели, наугад. Скорей, куда-нибудь!Дубы корявые, ободранные буки,Как злые нищие, мне преграждали путь.Шипы кустарников кололи больно руки.Все выше, между скал вилась моя тропа.Вот перевал. И вновь безлюдная дорога.И снова хмурый лес, и камни, и толпаОсиротелых пней, черневших так убого.И вдруг… Передо мной — сияющий простор,Овеянный живым, волшебно-юным югом,И в золоте зари — чуть видимый узорХолмов, раскинутых широким полукругом.Виденье нежное, обетованный край,Мечта художника о недоступных странах,Долина вешняя, прекрасная, как рай,Как остров сказочный в дымящихся туманах!Я ахнул… Никогда, нет, никогда во снеНе грезился мне мир чудесней и безбрежней,И Божья красота не улыбалась мнеСпокойнее, добрей, блаженней, безмятежней.И стало так легко. Недавняя печальОт сердца отлегла. Я вырвался из плена.И мне мерещились Фра-Анжелико даль,Закаты Гоццоли и сумерки Пуссена.Прохладная изба. Широкий, светлый двор.Колодезь, клумбы роз, табачные сараи.Соседок за стеной нерусский разговор.Коровы, овцы, кур звонкоголосых стаи…Душе все любо здесь, милей день ото дня:И на окне цветы, и в огороде грядки,И эта пасека у ветхого плетня,И песня грустная хозяюшки-солдатки —Ее рассказ о том, как нынче трудно ейУправиться одной с работой деревенской,И выводок ее подростков-дочерей,Уже пленяющих задумчивостью женской;Мила и детворы непрошеной гурьба,Что весело шумит, под окнами играя…И бедная моя беленая избаВолшебней для меня дворцов Бахчисарая!Работой полон день. Везде и млад и старВ чаирах возится и поливает гряды.Не умолкает скрип нагруженных можар.Свершаются труды, как тихие обряды.Не налюбуешься! Смотрю, дивлюсь, брожу.Порой направлю путь к Узундже иль Саватке.Там у татар прием радушный нахожу:Мне нравятся их быт и гордые повадки.Люблю и танец их на свадебных пирах,И верность древнюю гостеприимства праву,«Селямы» важные и, в сакле, на коврах,Степенный разговор и кофе — по уставу…Настанет вечер. Тишь. Кузнечик засверлит.У завитых плетней — играющие дети.Задумчивый мазин на минарет спешит.И молча старики присели у мечети.Вот жалобно звенят гортанные словаВ вечернем воздухе, протяжные, как стоны.Им вторит иногда, вдали, едва-едва,Церковный колокол. И вместе плачут звоны.А вешняя заря зовет уже ко сну.Все — в ризах золотых закатного пожара.И солнце желтое, большое, за волнуЛилово-синих гор садясь, пылает яро.Все ниже, ниже… Вот в огне его лучаПрощального холмов порозовели склоны.И гаснут… В сумерках, понурые, мычаОтрывисто, бредут волы в свои загоны.И где-то в хуторах, уснувших на реке,Сторожевые псы залают спозаранок,И песню заведет татарин вдалеке,И слышны голоса гуляющих гречанок.И дружною толпой, окончив страдный деньВ окрестных кабаках, работницы-хохлушкиПройдут по зеленям и, проплывая в тень,Затянут вольные, знакомые частушки.И Русью вдруг пахнет, и сердце защемит…Уйти бы вдаль, туда, туда в поля родные,Туда, где страда слез кровавых и обид.О, родина, прости! Воскреснешь ли, Россия?И наступает ночь. Прохлада, аромат.Сияет Млечный путь над гребнями опушек.Трещат кузнечики, и в глушь свою манятБлуждающие «сплю», призывы совок-сплюшек.А там опять рассвет и таинство красы,Которой нет конца, единственное Скеле!И дни уносятся, как быстрые часы,Мелькают месяцы, как резвые недели.Весна давно прошла. Отпели соловьи.Кукушка милая вдали откуковала.Повылетали пчел мятежные рои,И буйной зеленью долина заиграла.Короче солнца путь, и жарче летний прах.Ручьи повысохли на дне ущелий сирых.Черешня дикая поспела на горах,И яблони цвели и отцвели в чаирах.Как скоро! Уж в саду румянятся плодыИ пухнет помидор в осеннем огороде.Желтеют пажити. Огромные скирдыНасупились в лугах… И лето на исходе!А вот, нахмуренный, и август в дверь стучитИ нерадивого клюкой своей торопит.Работа сельская еще живей кипит.Всяк на зиму добро умноженное копит…Но так же все горят а нежат небеса,И так же на заре туманы гор колдуют,И по краям ложбин кудрявятся леса,И в рощах горлицы без устали воркуют,Все той же музыки мечтательной полнаКраса осенняя твоих угодий, Скеле, —И утра благовест, и ночи тишина,И звоны полудня, и вечера свирели.И я, под липами, все в том же уголке,Обласканный теплом природы светозарной,Внимаю лепет их, качаясь в гамаке,И строфы дружные слагаю благодарно…1918
НАГАРЭЛЬ (Сонеты) Посвящаю памяти Н. С. Гумилева
I. «Нет, — больше, сударь! Шестьдесят четыре…»
Нет, — больше, сударь! Шестьдесят четыре.Уже двадцать два — на Флоре капитан.А раньше: Грек, Меркурий, Океан…Да старость, ох, не радость в этом мире.Бессонье, зябь, и голова — чурбан,а ноги — во! стопудовые гири.И то сказать: по кругосветной ширинамаялся в ненастье и туман!Ну, правда, пожил. Sacrament… нехворо.Где не гулял, что? песен да вина!Какие женщины! Эх, старина…Но крепче всех запомнилась одна:плясунья из таверн Сан-Сальвадора.Креолка… Нагарэль. Дочь матадора.
II. «Извольте! Расскажу. Хоть забулдыга…»
Извольте! Расскажу. Хоть забулдыга —поверьте на слово. Не врал досель.Что было, сударь, было. Нагарэль…Оглянешься, и память — словно книга!Ну-с… В ту пору уж несколько недель,у Бахии, на палубе Родрига,испанского сторожевого брига,я проклинал тропический апрель.Зной, ливень, штиль. По вечерам из порта —и музыка, и песни. Как дурак,ночь напролет стоишь-стоишь у борта,в мечтах прикидываешь так и сяк,и отпуска, бывало, ждешь до черта.Однажды утром… Чокнемся, земляк!
III. «Однажды: «Юнга», слышу голос, «в рубку!..»
Однажды: «Юнга», слышу голос, «в рубку!»Бегу. А капитан (старик, добряки пьяница, да трезвый не моряк)глядит хитро, пожевывает трубку.«Что ж? твой черед!» — и показал на шлюпку.В порту весь день, из кабака в кабак,сидел я с матросней, курил табаки вздрагивал, в окне завидя юбку.Тогда же под вечер в таверне «Крот»ее и встретил… Ну, мигнул украдкой.Пришла, подсела. Черным глазом жжет.Молчит… И вдруг, змея, прильнула сладкои на тебе! — целует прямо в рот.Так началось. А кончилось… не гладко.
IV. «Да, началось. На долгую беду…»
Да, началось. На долгую беду.Не ем, не сплю. Болтаюсь день без толку,а ночь — скорей на бак: залезу в щелкуи притаюсь, да за борт! Как в бреду.Плыву, ныряя чайкой, на грядугорбатых дамб, к рыбачьему поселку,и там, на отмелях, мою креолкумежду сетей и старых тряпок жду.Частенько — не придет. Плывешь обратно,и Божий мир не мил. А невдомек,что девка-то, поди, куда развратна,в тавернах ночь прогуливает знатно…Эх, сударь, молодость!.. Жил паренек,да наскочил, как рыба на крючок.
V. «Влюбился — смерть! Красавица? Нимало…»
Влюбился — смерть! Красавица? Нимало.Жердинка смуглая, пятнадцать лет.Но взор, повадка, бровь углом… да, нет,в словах не то. Ну, — бес. А уж плясала!Сорвется — вихрь, запляшет белый свет.Плывет, горит! Вот кружится, вот стала,и — прыг на стол и каблуком удалоотстукивает трели кастаньет.А то — раздета, бубен, — ишь сноровка!Танцует голая. И грех и стыд, —какой любви мужчинам не сулит!Вся выгнется и грудью шевелит,и бедрами поводит этак ловко.Дурная, сударь, — истинно чертовка!
VI. «Наш парусник грузился понемногу…»
Наш парусник грузился понемногу,когда задул попутный нам зюйд-вест.И капитан решил: не медля в Брест.Для храбрости глотнув маленько грогу,простился я. Она сняла свой крести мне надела с клятвой на дорогу,а я клялся — себе, и ей, и Богувернуться через год из новых мест.Разбойничьей доверившись примете,мы снялись в ночь. И долго на рассветес брам-реи вдаль смотрел я. Вешним сномказался порт в тумане золотом:и отмели, и там — рыбачьи сетии словно кто-то, машущий платком.
VII. «И что же? Ровно через год, в июне…»
И что же? Ровно через год, в июне,до одури любовью вдохновен,покинув бриг у гибралтарских стен,пришел-таки я в Бахию, на шхуне.Да, молодость… Чего не дашь взамен!Как я был горд и счастлив накануне…А за год-то в моей морской фортунепроизошло немало перемен.Я прикопил деньжат и стал матросом —не юнга, чай! — большим, густоволосым(мне было прозвище «Кудрявый гусь»)и, кажется, не чересчур курносым.Я так мечтал: посватаюсь, женюсьи фермой где-нибудь обзаведусь.