Чтение онлайн

Зина подружилась с Настей, временно гостившей у тетки, Татьяны Дмитриевны Холмской, и, узнав ее горе, всей душой жалела девушку. Они гуляли по саду, обнявшись, и откровенно разговаривали обо всем, что может занимать юные головки.

Устраивая для подруги тайное свидание, Зина и о себе позаботилась. Ей хотелось повидаться с Артемием, и сегодня сговорились они встретиться в саду.

– Приди, Артемий, непременно, - сказала Зина.
– Надо мне тебе одно дело сказать.

– Хорошо, приду!
– спокойно отвечал Артемий, любивший болтать и смеяться с бойкой девушкой.

Незадолго до вечера, когда Зина распевала какую-то песенку, София Фоминишна незаметно очутилась сзади нее.

Увидав государыню, девушка вспыхнула.

– Что так весела ты, Зина? Чему радуешься?

– Хорошо мне жить возле твоей милости, государыня! Добрая ты, ласковая к сироте... Другим у отца с матерью не так хорошо живется...

– Ничего у тебя нет на душе, чтобы ты мне сказать хотела?
– спросила София.

– Нет, государыня... Ничего нет.

– Правда? Меня ты обманывать не станешь?

Зина покраснела еще больше.

Единственный секрет ее: двойное свидание, назначенное на этот вечер... Но разве посмеет она сказать, что любит Артемия?..

– Правда...
– прошептала Зина.

"Вероятно, она сама ничего не знает или не понимает!" - подумала София, ощущая смутное неудовольствие из-за интриги Иды и опасаясь за ее исход.

Царевич Иван пришел в сад значительно раньше, чем следовало, и, бродя по лугу, время от времени поглядывал на дворцовые сени и различные переходы, с которых видны были и калитка, и лужок.

"Еще подсмотрит кто да батюшке передадут!
– думал молодой человек. Эх, зачем не захотел отец моего счастья, моей радости! Был бы я ему еще лучшим слугой, еще ретивее бы исполнял его волю... Ах, Настя! Настя!.."

Словно в ответ на это восклицание послышался легкий шорох, и в темных летниках с платками на головах показались две женские фигуры.

Одна из них была Настя. Царевич узнал свою радость, ее походку, и сердце его трепетно сжалось.

– Не уходи... останься... я боюсь!
– донесся до него голос Насти. Девушка испугалась и старалась удержать свою подругу.

Но Зина тихо засмеялась в ответ и скрылась в легком сумраке августовского вечера.

Забывая всякую осторожность, царевич бросился к Насте и, взяв ее за руку, довел до большого камня у опушки рощи.

– Настя... голубка... Как извелась ты... похудела!
– смотря на девушку и не веря своим глазам, произнес Иван.

– Не такая стала?! Хуже... Знаю, знаю... Слезы не красят, царевич, грустно возразила Настя.

– Царевич! Нет, зови меня, как прежде... Иваном... Ваней... Помнишь, когда мы еще детьми играли вместе... когда твой брат и я - мы ссорились, а ты мирила нас... Господи! Давно ли все миновало, а сколько горя пережито! Думал: не выжить... с тоски пропаду, а нет же... не посылает Бог смерти...

– Не говори так, царевич, тебе великая судьба на небе предназначена... Ты должен терпеть... Все к лучшему!

– Настя! Кто научил тебя так думать, так говорить!
– воскликнул уязвленный Иван.
– Или басурмане, что у отца твоего живут, натолковали тебе такие речи... Ты не жалеешь о нашей разлуке? Ты не плачешь, как прежде? Не тоскуешь?

– Царевич, не брани меня, не осуждай. Нам выпали разные пути, и надо покориться!.. Я тосковала и плакала, пока не понимала всего. Афоня-странник и священные книги, что он научил меня читать, раскрыли предо мною новый мир... Нет, царевич, не о смерти тебе надо просить у Бога... Нет! Пусть даст он тебе силы исполнять свой долг священный!

Иван с изумлением внимал речам Насти. Чем-то чуждым и холодным веяло от этой прелестной и веселой девушки, очевидно повторявшей чужие слова.

– Настя!
– воскликнул он.
– Довольно! Не хочу я такие речи от тебя слушать. С утра до ночи повторяют мне одно и то же. Пойми, истосковался я, измучился... Пожалей меня... Скажи ласковое словечко, чтобы... помирать было легче.

Девушка молчала. Она успела сделаться начетчицей* за годы разлуки, она решилась посвятить себя Богу, и, хотя в душе ее бушевали страсти, она считала жесточайшим грехом заговорить о своих чувствах.

_______________

* Н а ч е т ч и к - церковный чтец.

Она согласилась на тайное свидание, как на трудный подвиг. Ей говорили, что Иван тоскует и страдает, что в семье царевича нет настоящего согласия, и Настя мечтала повлиять на Ивана и силою веры примирить его с печальной судьбой.

– Зачем же ты пришла, Настя, - с упреком сказал царевич.
– Хотелось тебе, видно, горем моим потешиться...

– Проститься я пришла...
– кротко вымолвила девушка.

– Проститься?! Замуж идешь?

Голос Ивана дрогнул и лицо побледнело.

– В монастырь иду, царевич...

Ивану стало стыдно за свое подозрение. Он опустился на колени и поцеловал край летника Насти.

– Прости меня, голубка, прости... Святая ты, чистая... Да, да, иди от мирского соблазна, от греховных людей. Не тебе, голубице, жить среди них!.. Иди! Молись! Завтра и я уеду далече... далече... И никогда не увижу я больше твоих чудных очей, не увижу усмешки на твоих устах... Молись, голубка, чтобы скорей Бог по душу мою послал... Ой, горько, как горько!

Царевич зарыдал как ребенок.

Настя склонилась к нему, обняла его и припала на его груди. Она тоже плакала, но теми тихими, сердце надрывающими слезами, которые не облегчают наболевшую душу, не успокаивают, а еще сильнее, еще мучительнее растравляют зияющую рану.

В сумраке надвигающейся ночи царевич и Настя сидели обнявшись как брат и сестра. Любовная страсть сменилась тихим умилением, и они разговаривали о светлых днях далекого прошлого, о будущем, отнять которое никто не в силах...

Воля царя-отца могла запретить сыну взять в жены избранницу сердца, но мечтать о загробной жизни и, веруя в будущее, говорить о счастье единения там, в заоблачных селениях, - кто мог отнять у них эти блаженные надежды!

Все, что почерпнула Настя из священных книг и чем обогатил ее ум странник Афоня, все, что помогло ей осилить личное горе и смотреть на него, как на испытание, посланное свыше, - все передавала теперь кроткая девушка своему милому.

Ее поступок был так идеально чист, что, вероятно, строгая настоятельница монастыря, мать Евгения, простила бы будущую послушницу, но из комнаты Софии, где находился Иван III, была видна "парочка, нежно обнявшаяся и сладостно воркующая".