Чтение онлайн

Вернувшись в комнату, нахожу на кровати телефон. На экране входящий от отца. Решаю отложить разговор на потом, быстро выдергивая из шкафа носки и толстовку. Усевшись на кровать, упираюсь локтями в колени и набираю Алену.

— Давай, малыш… бери, блин… ответь мне…

Звонок обрывается, а потом у нее вообще отключается телефон.

Набираю еще три раза, но бестолку.

Выйдя в холл, проверяю выключена ли плита, потому что секунду назад слышал, как хлопнула входная дверь.

От запаха еды мутит.

Блин…

Мне нужен кофе.

Набросив на плечи куртку, нащупываю в кармане ключи от машины и смотрю на свое отражение в зеркале над комодом.

Моя рожа отекла, синяк под глазом почернел, губа разбита.

Забив на мелькающий по тротуару силуэт Леры, выруливаю на шоссе и срываюсь в сторону дома своего Олененка.

В ее окнах никаких признаков жизни. Выйдя из машины, набираю в руки снега и леплю маленький снежок. Морщась от боли под ребром, запускаю им в кухонное окно и жду. Проделав то же самое со вторым окном, возвращаюсь в машину.

Долбанув затылком о сидушку, сжимаю ладонью руль.

Упрямо сжав зубы, достаю телефон и набираю ее мать.

Проводить масштабные поиски мне не впервой, но на этот раз я не сомневаюсь в том, что она… прячется от меня осознанно. От этого на подкорку закрадывается легкая паника. Мне нужно с ней поговорить, чтобы успокоиться! Я не хочу теряться в гребаных догадках!

— Да? — слышу мягкий голос Алениной матери.

— Добрый… кхм… — прочищаю горло, потому что голос звучит, как с того света. — Добрый день. Я тут… Алену потерял, не в курсе где она?

Пока она молчит, я успеваю досчитать до семи.

Все еще хуже, чем я думал. Теперь я не сомневаюсь в том, что она где-то там. Рядом со своей матерью.

Завожу машину, трогаясь с места.

Я знаю где они обе находятся.

— Она тут с нами, у дедушки.

На ходу пристегиваю ремень.

Слышу, как хлопнула дверь на том конце провода.

— Никита, — гробовым голосом спрашивает Ольга. — Что ты натворил?

— Не знаю… — сглатываю я слюну, говоря правду.

— Алена, она…

— Что она? — выезжаю на шоссе и вжимаю газ в пол. — Можно мне с ней поговорить?

Мне, блин, необходимо услышать ее голос!

— Ты ее обидел?

Этот вопрос ставит меня в тупик. Подумав хорошенько, я вынужден признать:

— Немного… дайте ей трубку, пожалуйста.

— Она предупреждала о том, что ты можешь позвонить. И просила передать… — она мнется, а я торможу на светофоре.

— Что передать? — подталкиваю, елозя по сидению.

— Она не хочет с тобой разговаривать, если коротко.

— А если дословно, — впиваюсь глазами в светофор.

Тихий вздох, а за ним:

— Там было о твоей голове и о том, куда ты можешь ее засунуть.

— Понятно… — хриплю я. — Что-нибудь еще?

— Да…

— Что?

— Она просила тебя больше никогда ей не звонить и не искать. И ты должен понимать, что она не пошутила.

Смотрю на заметенную снегом трассу за лобовым стеклом не мигая и прошу:

— Можете передать ей кое-что в ответ?

— Смотря что.

— Если она хочет послать меня куда бы то ни было, пусть скажет это мне в лицо.

Положив трубку, бросаю телефон в подстаканник и давлю на газ, обходя медленную фуру впереди.

Глава 40

Никогда не думала, что это вот так. Что боль души может стать осязаемым булыжником в груди, который давит и не даёт свободно дышать, и такскать его там дерьмово и дискомфортно.

Может быть впервые в жизни я не хочу думать ни о чьих проблемах, кроме своих собственных.

Не хочу быть рациональной и взвешенной, потому что меня достало быть такой. И то, что мои близкие ходят вокруг моей комнаты на цыпочках тоже. Будто я больна или умираю. Присматриваются к моему лицу и замолкают, как только я оказываюсь где-то поблизости. Пытаются задавать вопросы, но не знают откуда ко мне подступиться, потому что я никогда не создавала проблем и никогда не была… такой потерянной. Я никогда не чувствовала себя такой потерянной. А эта тоска… я ее ненавижу. Стоит нащупать ее где-то в душе, как на глаза наворачиваются слезы.

Я знаю что все это такое.

Я… люблю.

Впервые в жизни люблю по-настоящему и ненавижу так же!

Ненавижу тебя Барков…

И себя заодно. Я хочу перестать видеть повсюду его глаза и улыбку. Всю ночь слышать его голос в голове, кожей чувствовать его губы на ней и… представлять чем они занимались там в его квартире с этой… Лерой! Я и ее тоже ненавижу!

«Отвали», — прошу Баркова в своей голове. — «Чертов предатель, ненавижу тебя, понял?»

Скулю, поджимая губу.

Отойдя в сторону, уступаю дорогу гурьбе детей с санками и стираю со щеки слезу, плетясь вдоль заборов соседских домов.

Сняв варежку, утираю нос и нажимаю на звонок в высокой железной калитке. На звук где-то там открывается дверь и лает собака.

Обернувшись, рассматриваю кристально белые сугробы в ярком дневном свете и наряженную мишурой елку во дворе напротив.

Снега навалило по самые уши…

Вид любой праздничной атрибутики не вызывает во мне ничего! Никаких… эмоций. Все будто корова слизала.

— Кто это пожаловал? — выглядывает из-за калитки голова пухлого усатого мужика в тельняшке.

Судя по всему, он под мухой, но завтра Рождество, и мой дед тоже под ней. Тестирует настойку соседа с добавлением голубого сиропа, от чего она приняла цвет коктейля… «Блю Кюрасао». Так чертовски напоминающего мне глаза этого… кобеля…

Всхлипнув, зло надеваю варежку.

— Здрасьте, — говорю, прочистив горло и пряча лицо под шарфом. — Я… за… индюшкой…

— От Климентича? — приглаживает усы, осматривая меня с головы до ног. — Внучка?

— Угу… — отзываюсь я.

— Похожа, — хмыкает. — Двенадцать кило, сама-то дотащишь?

— Вот, — отвечаю устало, показывая рукой на деревянные санки, который снарядил для меня дед.

Спустя пять минут пробираюсь по расчищенной трактором дороге, таща за собой санки и, войдя в калитку кричу:

— Дед!

Он выныривает из-за дома с охапкой дров. В мохнатой ушанке родом из шестидесятых и фуфайке. Оставив дрова на крыльце, отряхивает руки и забирает у меня веревку, говоря:

— Сама-то завтра в баньку сходишь? За год-то.

— Не хочется, — бормочу, взбегая на крыльцо и открывая для него дверь.