Сочинения русского периода. Стихотворения и поэмы. Том 1
Шрифт:
3
...Ужасных дум
Безмолвно полон, он скитался...
А. Пушкин
А я... великим наводненьем на берега чужие смыт. Невоплощенной серой тенью скольжу – бездомен и несыт. Скамье вокзального томленья я сон урывками учу: – закрыть глаза – и в сновиденья вниз головой лечу – лечу – – И разверзаясь под скамьею, над покачнувшейся толпой – вторая явь передо мною... Всплывает огненный покой: – в полях над жертвенным куреньем крылатый жнец идет с серпом – овиты дальние селенья далеким дымчатым дождем – – и снова жжет дыханье – мята – и снова солнца запах – жгуч – и – юность! – снова, как когда-то, огонь спускается из туч, ведет тернистыми лугами – как вяжет губы терпкий терн – дорожной пыли облаками небесный дым, гоcподний горн – и вновь стихи – распев, заклятья – и грудь мохнатая холмов – вновь не могу противостать я заклятьям блоковых стихов – – Но сквозь пылающие Трои, что в сновидениях горят, томит вокзальной суетою, гримасой бледной циферблат... Закрыт вокзал – и – без дороги из корчей сна, обрывков снов меня несут безвесно ноги в ущелья черные домов. За немотой оград чугунных на соловьиные сады садится дым прозрачно лунный слоями ломкими слюды. И я голодный и бездомный бреду по каменной стране. Пылают пламенные домны домов в рассветной тишине. За пражской черной панорамой редеют фабрик голоса. И над бледнеющей рекламой рассвета веет полоса. И в этих флагах бело-красных небесной утренней воды – у ног Коперника напрасно ищу я блоковы следы – – бесследны годы, души, вещи – с земного веются лица. И лишь стихи звучат зловеще заклятьем страшным мертвеца. От их растущего звучанья дома шатаются, гудят, подземным жутким колебаньем, как лед, ломается асфальт. И рушат – с грохотом – заклятья Иерихон церквей, дворцов – И не могу противостать я распеву бешеному слов. Бросаю будущие годы в гром сокрущающей трубы... Вовеки истинна свобода сожженной ямбами судьбы.4
После смерти Станислава-Августа
в 1798 г. Лазенки перешли к его пле-
мяннику, кн. Юзефу Понятовскому.
Историческая справка
Гул – – лепет лиственного рая, листвы – воздушной пряжи Парк. Закрыть глаза – и вырастает из гула царскосельский парк. Открыть:– да, те же вьются тени на камне львиной головы, к воде спускаются ступени в зеленом шелесте травы, на чреслах каменных приметно мох зеленеет вековой и так же в щебне разноцветном играют дети над водой. И я, бродяга вечно сонный, в ложноклассическом раю, взволнован памятью смущенной, здесь детству душу предаю. Гляжу, как, соблазняя, нимфу бог манит каменной лозой, и старомодным роем рифмы овладевают вдруг душой. И, одержимый их звучаньем, расстаться с ними не хочу, их бормочу, как причитанья, их пальцем на песке черчу. Но ноги праздные стирают с дорожек русские стихи. Кумиры холодно взирают, давно к словам земным глухи. Богине возлежащей – гений несет к воде тяжелый сноп, и отблеск волн и листьев тени ее обожествляют лоб. И, каменным раздумьем скован, локтем опершись о тельца, бог видит: лебедь околдован кругами водного кольца. А в цветнике, где жаждет семя фонтанной радуги – росы, считают солнечное время окаменевшие часы. В движеньи их беззвучной тени мне радость временно дана – скользит вдоль римских цифр, делений и утешает тишина. Пускай смеются, что стихи я на пыльном гравии черчу – из них восставшая стихия подобна черному смерчу, на суши ринется, на дамбы в пыль Нью-Иорки обращать... Тогда останется мне ямбом бегущих – с хохотом хлестать... Вот и из этих строк – немые не сходят с бледного лица – восстанет, может быть, Россия, не зная своего творца. И я, творец Ее невольный, узнаю ли Ее тогда? С какой пронзающею болью Ее услышу города? И в них – строфе, окаменевшей архитектурным вещим сном, моей строфе – ее пропевший, найду ли я свой мир, свой дом?.. Так в хороводе нимф и панов в веках теряться я готов. Но гром стальной аэропланов гремит на землю с облаков – – и нависает век бетонный, железной бурею дыша. И, обрывая отдых сонный, неискупленная душа, бреду из солнечных Лазенок с тоской скитальческой своей в свой пыльный уличный застенок, в пал раскаленных площадей.5
Он хочет в камне видеть хлеб,
Бессмертья знак – на смертном ложе.
А.Блок
Иду по уличному скату над черной Вислой на восток – беру тяжелую лопату – ломаю каменный песок. Стучусь – стучусь в Обетованный толпе рабов – голодным дням... А ночью, от работы пьяный, брожу бездомный по камням. И вот – над пропастью бесовской домов, свергаемых к реке – навстречу скачет Понятовский с мечом в протянутой руке. Рекламы пламя голубое в чертах чугунных – дивен взор. И за моей спиною двое – две тени с ним вступают в спор. Два деда:– Польши сын безродный, Сибири свой отдавший прах, и он – надменный и свободный, на Воле спящий в орденах. И первый:– скорбные упреки – кровавый, бледный, страшный вид – мечте свершившейся далекой он правду грозную твердит. Мятелей страсти и терновый венец безумия его пленили дух, и страшно новой ему свободы торжество. Другой:– его имперский гений чугунным видом восхищен... А я... я – пушкинский Евгений, мир для меня – враждебный сон. Готов я в бегство обратиться от настигающих копыт, и сердце жутко будет биться, завидя цоколя гранит непоправимо опустевшим, в асфальте – конские следы и под востоком посеревшим верхом гиганта у воды. Но нет – с меня возмездье снято. Из безответственных плечей растут воскрылья, как когда-то – у первых ангелов-людей. И он, раздавленный изгнанник петровской тяжестью копыт,– сам вознесен как Медный Всадник на торжествующий гранит. О, искупление безумьем и повторенною судьбой – ночным томительным раздумьем я часто мысленно с тобой. За все, что отнял я когда-то, я добровольно отдаю свой дом, свой мир,– Блаженно, свято в бесплотном, каменном раю! Еще живой, пока над нами гореть полдневному лучу,– своим безумием, стихами я поменяться не хочу. Дороже мне мой день несытый, мой кров бездомный – звездный свод всех торжествующих гранитов, всех исторических тягот...6
Наводненье
Туда, играя, занесло
Домишко ветхий.– Был он пуст
И весь разрушен...
А. Пушкин
И вот, над площадью, где странны кулисы черные домов, восходят лунные туманы из европейских берегов. По спящей каменно Европе гонимый огненным дождем, в ночном космическом потопе несется мой разбитый дом. И в мировом водовороте к чужому камню пристает, кружась на черном повороте как бурей выкинутый плот. Сквозь пыль туманов, заслоняя лицо прозрачною рукой, на шаткий прах его вступаю безвесный, призрачный, чужой. Вхожу в имперские обломки, ищу знакомых букв и слов – но только черной тенью Блока маячат остовы домов. И слышу, в вихре трубном щурясь от вьюг ямбических, судьбе гремит разросшееся в бурю над пустотой: «Ужо тебе!» И гневно ритмы подымают прах вековой и вьют в огне... Но новый всадник возникает на медно-топчущем коне – уже не Петр, уже – Евгений: черты застывшие страшны. Века величия – крушений как в зеркалах повторены. И в их тумане, ненавидя тот вид чужой и страшный мне, уже я в августовском виде себя провижу в чугуне. И вся земля уже залита блестящим черным чугуном – гремят чугунные копыта по камням медным торжeством... Скорей из сонного проклятья! Проснуться или... умереть! Найти молитвенно заклятья – расколдовать словами медь! Разбить гранитные накаты на камни теплых очагов и переплавить медь в закаты – в сиянье дымных облаков – пусть над живым Господне веко дрожит ресницами огня... В веках остаться человеком – простым евгениевым я. Под кров, натопленный древесной предвечной мудростью небес, звать всех, кто в облике телесном ей опрозрачнясь – не исчез. Чье нареченное душою сознанье – серый утлый ком, застигнут бурей роковою, свой роковой оставил дом и в вихревых своих скитаньях, зайдя за каменный предел, свое безумие, незнанье и месть свою преодолел. Кто примет все – и Дом вселенной, и дом продымленный земной с такой же радостью смиренной, с такой же легкостью святой... О, исцеленный ум, Евгений, ты мир потопленный забудь – приди ко мне веселой тенью, мой раздели веселый путь. Ногой камней касаясь пыльных, закатов дымных – головой, среди и скудных и обильных для всех и кровный – и чужой, люби, как тело любит душу, и пыль небес – и пыль камней, склоняйся низко, милуй, слушай, раздай живым себя, рассей. Смиряясь каменной пустыней, лицо блаженно подставляй смиренномудрой звездной сини, на землю бьющей через край... И для бежавших в мир туманный от медных топчущих копыт он будет – рай обетованный крылатой родины – открыт. Май 1934
Графическая работа Л. Гомолицкого для издания поэмы «Варшава»
(памятник Понятовскому)
ЦВЕТНИК. ДОМ
ЦВЕТНИК
203
Предгрозовые электрические травы, проводники господних сил. О, острия упругие, вас черной лавой эфир небесный раскалил. Не травяная кровь зеленая, но искры по вашим стеблям из корней вверх устремляются, на остриях повиснув, слетают в знойный дух и вей. В мир утоляющий реки войдя, корова, из губ медлительных точа по капле воду, пьет из голубого предчувствие грозы луча. И вот, клубится ваше знойное дыханье, из берегов земли растет и дышет молнией, и тяжкое бряцанье гремит с дымящихся высот. От молний рушатся деревья, тучи, домы, горят дела людей, слова... Так, став огнем, став дымом туч, став громом, колеблет мир земной трава.204
На травах огненных земного ложа опустошенный, оголенный лежа, совлекшийся одежд, веков, религий, израненный колючими стеблями, весь раскаленный солнцем и ветрами, расплавленными в огненном эфире, я как бы слышал отзвуки глухие, обрывки возгласа напевного из книги, Богами распеваемой на пире... И с этих пор их звуки унесли мой дух – внемли, мой смертный слух!– с земли. Во сне по рощам облачным блуждаю, оттуда вижу в дымке Гималаи – огромный стол божественных пиров. За ним гиганты в образе Богов. Я узнаю в волнении оттуда их облики: один, с улыбкой,– Будда, он Иисусу книгу подает раскрытую, ее читает тот, поет, раскачиваясь, заложив страницу. За ним – нагнувшись, гладит голубицу весь знойный Кришна, дальше – Ляотсе, седой младенец, но внимают все его смиренному молчанью. Различаю я даже дымный силуэт Шаддая в конце стола. Священный аромат в мой сон восходит, в мой духовный сад. Курятся мудростью нетленной Гималаи...205
Закинув голову, ресницы опустив,– да, тяжкие, как все века, ресницы,– сквозь звездных бездн вскипающий прилив пытаюсь вспомнить человечьи лица. Я забываю даже имена их мудростей, ошибок... их столетий. Вы любите сидеть в саду, когда играют возле на дорожках дети? И я, вникая, чувствую ее, великую, хотя о малых, радость смотреть на их борьбу и торжество и заблуждений горечь или сладость. И я бы, веселясь, их малых лон, голов касался, разрушая стены времен, когда бы неподвижный сон не приковал мои в пространстве члены.206
Вдыхая солнца золотистый прах они лежат, пасясь на берегах, богов потомки – горды, кругороги, какими чтил их нынешний феллах. Их льется кровь на бойнях, зной дороги их выменем натруженным пропах, но царственны и милостивы – боги в движениях замедленных, в делах – они жуют земное пламя – травы (земля горит зеленою травой), пьют воздух, головы закинув, голубой,– чтоб, претворив в себя дыханье славы, нас причащать нетленного собой – молочной жертвой,– жертвою кровавой.207
О камни, солнцем раскаленные, в вас много тоски по дымным первобытным дням, когда подобны были вы огням: в творенья час, там, в дуновеньи Бога, в мир открывая облачную дверь, гремя из тьмы сверкали... а теперь – лежите вы покорно под ногами, лицо вам стершими, и мир уже над вами колесами скрежещет и гремит, и солнце, усмиренное в эфире, уже не пляшет, как на древнем пире,– в ярме у времени под свист бича спешит по циферблату дней благополучных над тишиной полей, хлебами тучных, где серп кровавый осенью звучит. Но накаляясь в золоте зенита, смирением источенные плиты, травой из трещин пламенно дыша, лучитесь мудрой теплотой и лаской на всех бездомных, жмущихся, с опаской ступающих, растоптанных, несытых, кому опасны имя и душа. 1924-1934ДОМ
208
К стеклу вплотную подошла луна. Плечо к плечу, бедро к бедру без сна лицом в подушку мы с тобой лежим. Вся наша жизнь луной освещена. Жена моя, почти всю ночь не спим, и вспышки слов и мыслей легкий дым над нами: тень, дыхание, волна: сквозь лунные воздушные следы. Из тьмы ночной иная тьма сейчас возникнет: сон, и немотою нас бесчувственной разделит. Называем еще друг друга шопотом, вдыхаем волос и кожи запах золотой: любовный мед, сгущенный тишиной. Но дышат ребра, мерно округляясь. Наш час родной плывет, дрожа, качаясь, над бездной сна... Наш чай безоблачный, который пьем, размешивая с утренним лучом, над тенью уличной бездонной щели, и за окном, на камне городском напоминанье: голос птиц и ели. И белая тяжелая луна, плывущая над пустотою сна, касаясь краем каменным постели, и в непрозрачной пустоте окна прозрачные безвесные недели... О, наш воздушный, наш непрочный дом, где между дверью, зеркалом, окном, ломая руки, бродит жизнь со страхом, стоит в окне, боясь взглянуть назад... и где идет вдоль стен бесшумным взмахом нелиственный недвижный листопад.209
Не научившись быть вполне земным, я не умею быть еще жестоким. Мои слова оглушены высоким, неуловимым, тающим, как дым. На этот кров, наш тесный шаткий дом не ринутся слова мои обвалом: хотят светить прозрачнящим огнем, возвышенным в униженном и малом. Горевшее то тускло, то светло, косноязычное от сновидений тело, ты никогда справляться не умело с тем, что в тебе клубилось и росло.Поделиться с друзьями: