Чтение онлайн

Когда слышишь: «Изопьют все грешные земли дрожжи», разумей, что устранившиеся и бродящие по окольным околицам и наружным городским ругам [291] шатающиеся но концам и хвостам с евангельским бесиым по пустым местам, по распутпям вне селений и гробовищам имущие скотское, и женское оное рассуждение: «Души мужей, женам подобных, взалчут». Все спи, ей, не вкусят сладчайшей оной сына царева вечери: «Не должен пить… Пока пью новое вино в царствии небесном». Все сии со- домляне толпятся под вечер в дом Лотов к ангелам, но не входят, а только извне обходят по лужам, окружающим стены города: алчны и жадны, труждающиеся и обреме- ненны. Главная причина сему есть подлая и прегрубая, тяжелее олова, а грубее сыра тяжесть сердца пх. Погрязают сыновья спп тяжкосердые, как олово. «Голова окружения их, труд умен их». «Прокисло, как молоко, сердце их. О Исапя!» «Узнай, как пепел, сердце их, и прельщаются». «Зачем любите суету и ищите ложь?» «Вкусите и увидите», «Как удивпл господь преподобного своего», «Возведите очи ваши…»

Что ж ты, друг мой, думаешь? Ты все, как слепой содомлянпн, одно осязаешь. Всяка тлень есть то одно. Очувствуйся. Мертв ты. Привязался ты к твоему трупу, ни о чем сверх него не помышляя.

Одно, а не двое в себе видишь и, к сему прилепляясь, исполняешь пословицу: «Глуп, кто двоих насчитать не знает». Глядишь в зеркало, не думая про себя. Взираешь на тень, не помня яблони самой, смотришь на след, а не вздумаешь про льва, куда сей след ведет. Зеваешь на радугу, а не памятуешь о солнце, образуемом красками ее. Сие значпт: одно пустое в себе впдеть, а посему и не разуметь, и не знать себя, самого себя. Разуметь же — значпт сверх впдного предмета провидеть умом нечто пе- впдное, обетованное впдным: «Поклонитесь, и увидите…» Сие-то есть хранить, наблюдать, примечать, сиречь при известном понять безвестное, а с предстоящего, будто с высокой горы, умный луч, как праволучную стрелу в цель, метать в отдаленную тайность. Отсюда родилось слово символ [292] . Вот что значит взойтп на Спон, на соло- моновскую вооруженную башню, стоять на страже с Аввакумом п быть обсерватором. Так-то блистает, как солнце, и как праволучные стрелы молнппны, ум праведных, пмущпх души своп в руке божией, и не прикоснется к ним мука. Онп, как искры по стеблпю, через всю углями их опустошаемую тлень текут, взлетают п возносятся к вечному, как стрелы сильного изощренны, вооружившие столп Давидов, в колчане тела тленного сокровенные. Сии божественные сердца и души, воскрылпвшись по- сребренными оными, Ноевой голубицы, крыльями: «Крылья ее —крылья огня», и вверх в чертог вечности устремляясь орлим [293] .

Афанасий. Ей!..

Афанасий. Скажи мне, Григорий, для чего эллины назвали блаженство su&xiucma [295] , сиречь благоразумие, а блаженного Јi>5atjia)v?

Григорий. Ты ж мне скажи, для чего евреи назвали оное ж светом? Оно не солнце. «Воссияет вам, боящимся имени моего, солнце правды…» Малахия.

Афанасий. Не для того ли, что умное око, как свет и фонарь во тьме, предводительствует нам, когда блажепства ищем? А всякое сомнение и невежество есть тьма.

Яков. Умное око есть нам вождь во всех делах. Неужели хорошая скрпница и табакерка наречется у тебя свет и благоразумие?

Григорий. Aatixajv пли Даймон [296] , или демон — значит дух видения. Каждый же человек состоит из двоих, противостоящих себе и борющихся, начал или естеств: из горнего и подлого, сиречь из вечности и тления. Посему в каждом живут два демона или ангела, сиречь вестники и посланники своих царей: ангел благой и злой, хранитель и губитель, мирный п мятежный, светлый и темный… Справьтесь, о другп мои, с собою, загляните внутрь себя. Ей, сказываю вам, увидите тайную борьбу двоих мысленных вопнств, наипаче при начинании важного дела. Вникните только и возникните на думное сердца вашего поле, всех океанов п всяких пебес пространнейшее. В один час сколькпе тысячи перелетают пернатых, п молнии быстрейших дум ваших во все концы Вселенной, и во всю поднебесную пресмыкающихся? Нет дела, ни самого мелочного действия, которому бы не были они началом и семенем. Горнее духов ополчение немолчно вопиет: «Кто, как бог?», «Всякая плоть сено, и ничто». «Дух животворит слово божие». «Внял ли ты рабу моему Иову?» «Ты, Христос, сын бога живого…» А дольнее в бездне сердечной противоречит: «Нет бога». «Плоть и кровь все животворит». «Зря ли чтит Иов бога?» «Доходы то делают». «Христос обманывает народы…» Обе сип армии, как потоки от источников, зависят от таковых же, двоих своих начал: горнего и дольнего, от духа и плоти, от бога и сатаны [297] , от Христа и антихриста. Великая и благая дума есть главный ангел, весть благая, совет правый, уста премудрые, язык ново–огпепный, благовестпе мира, слово жизни, семя благословенное, слово спасительное и напротив того. Теперь скажи, Афанасий, борются ли твои мысли?

Афанасий. Ей, отгадал ты! Одна мысль вопиет во мне, или скажу с пророком Захариею: «Апгел, говорящий во мне, — новое, не полезное возвещает Сковорода». А неприязненный ангел хитро противоречит и шепчет, как Еве, вот что: «Тонко чересчур прядет, не годится на рубаху паутпна». Я же в Исапп недавно читал сие: «Полотно паутинпое ткут», и не будет-де им во одеяние. Говорит о ветрогонах, поучающихся тщетному, презревших полезное. И подлинно — «Лета наши, как паутпна».

Яков. Ябедник из тех же законов, как змий из тех же цветов, не мед, но яд высасывает; а дпявол в той же Библии весь вкус из своего чрева, как паук паутину из собственного своего брюха тончайше п глаже шелка, ведет, а не от божиего духа, как министр Лже–Христа [298] , а не законного царя, которого верховный благовестник вот чем хвалится: «Мы же ум Христов имеем».

Л о н г и н. И я чувствую моих духов борьбу.

Ермолай. А во мне таков же спор тайно шумит.

Яков. Сие и дивно, и не дивно. Дивно, что мало кто усердствует заглядывать внутрь, испытывать и узнавать себя. А не дивно потому, что непрерывная сия брань в каждом до единого сердце не усыпает. Во мне самом сердечный пзбыток, или неисчерпаемый родник, от самого рождества моего не родил ни слова, ни дела, чтоб начинанию его преисподних духов с пебесными силами брань не предыграла, так как на небе борющихся ветров шум предваряет грядущую весну. Сие мне приметно не было в юношеских летах. Буйные мои мысли презирали опую притчу: «Всяк Еремей про себя разумей». Странные редкости и ветреные новости отманивали их от вкуса, как оной, так и сей общенародной речи: «Хорош Дон, но что лучше, как свой дом?» Казалось, что в доме моем все для меня равно приятели. А мне и на ум не приходило оное евангельское: «Враги человеку домашние его». Наконец, усилившаяся, как пожар, в телесном домишке моем нестройность буйности, расточенных по беспутиям мыслей, будто южный ветер потоки, собрала воедино, а мне на память и во внимание привела сказанное оное к исцелев- птему бесноватому слово Христово: «Возвратись в дом твой». От того начала, благоденствия моего весна воссияла. Итак, слово твое, Григорий, и дивно, и не дивно, и новое, и древнее, и редкое, и общее. Однак благая во мне дума, или скажу с патриархом Исааком: ангел мой похваляет слово твое, а клеветник нем.

Е р м о л а й. Апгел твой, о друг ты мой Яков, «который тебя сохраняет от всякого зла», не прельщается, по- хваляя древнюю новость и новую древность. Все то не великое, что не заключает в себе купно древности и новости. Если во времена соломоновские не едали грибов, а ныне встал изобретатель оных, сие не великое, ибо не древнее, а не древнее потому, что без сего люди живали древле блаженно. Что древнее, как премудрость, истина, бог? Все дела не для всех, а сие — всем временам, странам и людям, столько для каждого нужное, сколько для корабля компас и кормило, а для путника Товии — наставник Рафаил. Премудрость чувствует вкус во всеслад- чайшей истине, а истина скрывалась в боге и бог в ней. Сей есть едпный краеугольный камень для всех зиждущих храм блаженства, и премудрая симметрия [299] для строющих ковчег покоя. Спя есть единая, святых святейшая, древностей древность. Но где ты мне опять найдешь сердце, управляемое компасом и телескопом веры бо- жией? Вот спя ж самая древность есть предивная редкость, новость, чудо! А хулящий ее есть пакостник плоти, ангел сатанпн. Не люди сему виною, но сердцами их овладевший хульный дух.

JI о н г п н. Да, вспомнил п я, что Христов наперсник называет закон его новым: «Новую заповедь даю вам». Правда, что истинная есть Соломонова притча: «Брат от брата помогаемый… и проч.». Есть такая же и русская: «Доброе братство лучше богатства».

Однак сей необоримый град все презирают, и дружней любви адамант блистает весьма в редких местах. Вот тебе новинка! Но опять, когда превечный сей совет есть древнейшая всех тварей симметрия и «крепка, как смерть, любовь», ревностным сострастпем, всех миров системы связавшая и обращающая, тогда он же в послании своем нарицает его ветхим. Сам богочеловек, которого не подлый дух, по праху ползущий, как змпй, но вышний оный архангел деве благовестит, нарпцается новым Адамом и ветхим днями: «Бог любви есть». И так: «Немы да будут уста льстивые», слово твое, Григорий, хулящие.

Афанасий. А мне взошли на память гордые мудрецы пышной плоти, с ругательством вопрошающие: что есть сатана, где он, подай его, проклятого, сюда, мне в руки. Много ль у него рогов?.. Не правду ли сказывает апостол: «Хуля — не разумеют»? Судпте — не они ли сами с рогами? И не забавны ли для сына Спрахова? «Нечестивый, проклинающий сатану, сам клянет свою душу». Умный в карточной пгре лабет [300] быть может, а благой и злой дух есть для них небыль. Вот тебе преддверие в лабиринт безбожия! Уничтожив ангельские чины, легко сказать: «Нет бога». Так как затаскав по–филпстпмски живой воды потоки, сам собою становится источник неисследованным и невероятным.

Яков. Оставь филистпмов и хамов: «Всяк Еремей про себя разумей». Не люди сему виною, но овладевший сердцами их дух клеветнический. Если в тебе человеческое сердце, сожалей, а если угодно, ревнуй и гневайся, но избегая вражды и злобной гордости с ядовитою насмешкою. Кто гонит человека за веру, есть самый главный божиему человеколюбию враг, равен озлобляющему нищего за то, что не захотел Хрпста радп в мплостыпю принять одежды. Берегись, друг мой, дабы не вкрался, под светлою маскою в недро твое хитрый змий, дабы ангельская любовь к богу не преобразила тебя в дпявола для людей. Не забывай учительского оного путп: «Не знаете, какого вы духа». Ангельскими языками говори, а людей все люби. Истинная любовь не самолюбива.

Григорий. А я радуюсь о единомыслии нашем. Довлеет мне вас четырех согласие. Горные мысли в тяжко–Сердных душах не водворяются! Самый чистейший спирт небесный, нареченный у эллинов [301] сшра, по–римски тоже aura, не жпвет разве только выше облаков. Возвратимся ж на путь течения речи пашей. По числу ангелов разделите весь род человеческий на два рода: на вышний и нижний, на правый и левый, на благословенный и отрн- иовенный. Теперь можно всякого вопросить: «Наш ли ты или от супостатов наших?» «Какого духа ты?» Нет здесь нейтральности по двойному роду людей, вспомните евангельское распутпе: путь узкий и пространный, правый и левый. Жизнь наша есть путешествие. Левый, через триумфальные ворота, через увеселительные перспективы и цветоносные луга, низводит в преисподнюю, прямо сказать, в грусть не усыпающих в душе червей. Правый во входе жесток и стропотен, в прочем мало–помалу гладок, напоследок сладок, в исходе — сладчайший. Так как всякое благое дело в зачатии и в корне горькое, а в половах своих сладкое, и сеявшие со слезами жнут с радостию. Правым шествует род праведных, за руководством ангела мирного, верного наставника, хранителя душ и тел наших. И как сам вождь пх светел, так и род оный есть благо- умный, благодуховный, благоуханный, а жизнь их есть вот то-то: эвдемонпя, благовоние, благовеяние, какое дышит смирна, стакта и каспя. Отсюда родилось у нас слово благоговение, отсюда у древних всякая благоспешная удача называлась диксиома [302] ! Десничие, правой руки дело, а люди — сыны света и десницы, например: Вениамин — значит сын десницы. Шуйский [303] же род, или левый, во всем оному есть противен. Негодную подлость и у нас, в Малороссии, называют шуя. Без сомнения то же, что шуия и чуть ли не отсюда родилось слово сие — ленив,. Будто левпн сын, не десницын. Но я уже заврался. Вот вам для чего в эллинской древности блаженство наречено eoSaifiovta.