Чтение онлайн

Бывают времена, когда от понимания ставшего вдруг повседневностью факта – вокруг столько неимущих, и мало кого это волнует – зависит будущее страны, моральное здоровье ее последующих поколений. И потому трудно сказать однозначно, чем же является история художника Адама Хмелёвского – поучительной притчей или поводом для создания произведения о любви к человеку.

Можно также предположить и то, что в истории о брате Альберте, в тех сомнениях и метаниях, через которые проходит герой, много от пережитого самим Каролем Войтылой, начиная, пожалуй, с детства, ибо оба познали и драматичность сиротства, и благость дружбы, исходящей от людей, намного их старше. Есть в этом сходстве автора и героя несомненная близость натур – не случайно так притягательна для Папы фигура и личность этого удивительного монаха, которому посвящена не одна его проповедь.

Существует мнение, что пьеса «Брат нашего Бога» явилась прообразом той программы, которая была заявлена Папой Римским на первых же порах его понтификата и нашла свое воплощение в энциклике «Бог, богатый милосердием»37.

«Подлинное милосердие есть, так сказать, наиболее глубокий источник справедливости»38. Но вместе с тем «любовь – если обратиться к самой ее сути – вне пределов справедливости, выше ее»39. Отсюда стремление понять, почему так трудно дается наука милосердия, которое непостижимо во всей глубине вне христианской заповеди любви.

Особенно много на эту тему было сказано К. Войтылой в свое время в проповедях медикам, обращаясь к которым он стремился прояснить природу столь неоднозначного восприятия человеком милосердия.

«В основе своей человек всегда готов к сопротивлению милосердию. Коль скоро он признает милосердие, то должен признать, что и сам нуждается, по крайней мере, в помощи другого человека. А между тем в каждом заключена большая потребность в самодостаточности: не нуждаться! не оказаться в такой ситуации, чтобы надо было нуждаться! И с этой точки зрения милосердие и религия милосердия видятся людьми не всегда в полную меру… Каждый человек находится в таком положении, в котором он кому-то нужен. И каждый находится в таком положении, когда около него есть люди, которым нужна его помощь»40.

Близко знавшие молодого Кароля Войтылу удивлялись тому, как он успевал, а главное, умел незаметно сочетать свое пастырское служение и научные интересы с вниманием к людям, догадывался, в чем в настоящий момент их нужда, а за помощью и поддержкой в трудные военные годы к нему обращались не раз. Вот как вспоминает об этом один из семинаристов: «Спустя какое-то время у дверей нашей квартиры стала собираться «краковская беднота» с просьбой позвать священника Войтылу. Помню, как постучал в нашу комнату мужчина и попросил выйти о. Кароля. Он вышел к просителю и говорил с ним в коридоре. Возвращается к себе. Нагнулся – и вытаскивает из чемодана, который стоял под кроватью, свитер, прячет его под сутану. Выходит – и тотчас же возвращается, но уже без заметного до этого «живота». Отдал бедняку свой новенький свитер, который только вчера получил в подарок от господина Котлярчика. Сам мёрз и дрожал от холода. Не знаю, откуда доставал и чем делился. Но люди часто приходили и спрашивали его. Делился с бедными, чем мог»41.

Таких случаев в книге «Календарь жизни Кароля Войтылы», где собраны во фрагментах его выступления (и прежде всего проповеди), статьи, очерки, письма и воспоминания, немало. И дело, наверное, не столько в том, что он делился последним – добрым людям подобное свойственно, дело в большем: к нему приходили за помощью, а ведь не у всякого доброго возьмут, у него же не стеснялись даже просить.

Сущность милосердия выявляется и в главных научных трудах Войтылы «Любовь и ответственность» и «Личность и поступок», правда, в скрытой, не прямой форме. Избрав исходным моментом своих сочинений евангельский принцип «возлюби», автор делает его завершающим, проявляя тем самым незаурядное уважение к читателю42.

Здесь нашла выражение особая позиция Святого Отца: мнение свое только высказывать – и тщательно, аргументированно обосновывать, но не навязывать и не рассматривать как последнюю инстанцию.

Милосердие как форма сопричастности, общения людей между собой перед лицом Бога, конкретизируется через понятие «ближний», которое, согласно теории Папы, свидетельствует о способности каждого быть соучастником всего человеческого – находиться в постоянном единстве (и осознавать его!) с любым другим человеком и со всеми людьми. Конструкцию взаимоотношений людей при условии сохранения индивидуальных прав каждого он выявляет в структурной сложности самой заповеди: с одной стороны, она представляет собой «систему» соподчинения людей, объединенных началом человеческого, но с другой – в ней выступает и начало личностное – нацеленностью на собственное «я»: «… возлюби ближнего твоего как самого себя» [6] . Мерой любви к ближнему, подчеркивает Папа, является любовь к самому себе, но эта «мера» одинаково важна в двух направлениях, ибо мерой любви к себе самому и является любовь к ближнему43.

А потому то, что мы выражаем в слове «ближний», принципиально отличается от того, что мы подразумеваем, например, под понятием «близкий» или под словосочетанием «член общества, общности, некоего коллектива». Люди могут быть членами разных групп и сообществ, могут оказаться вместе и в связи с этим быть друг другу близкими, могут и, наоборот, оставаться чужими, но независимо от этого они всегда будут в отношении друг друга «ближними», и таковыми эти отношения не перестанут быть ни при каких социальных или политических катаклизмах.

Благодаря этому в человеке сохраняется человеческое: всё то, что в нем существует независимо от его социального статуса и неразрывно с ним, заключая в себе два начала: любой другой и я сам. Следовательно, «ближний» – всеобъемлющая реальность и общность между людьми. Пренебрежение этой категорией и порождает отчуждение человека от человека – едва ли не самую опасную болезнь современной цивилизации.

Когда Иоанн Павел II рассуждает о евангельской заповеди любви применительно к любви, это воспринимается естественно и логично, но в контексте социальных отношений, с точки зрения категории «участия», кажется непривычным, чем-то новым, хотя без этого контекста истинной сути понятия «ближний» (как и «участия») нельзя осознать. Вот эта смелость и естественность соединения сегодняшней жизни с категориями, которые выработаны тысячелетней традицией, и делает, наверное, мысль Папы одновременно традиционной и актуальной, близкой и понятной каждому, благодаря чему на задний план уходит тип доказательности и ее сугубо научная ценность – результат, который получен кропотливым и долгим трудом.

Человек исследуется Каролем Войтылой в разных измерениях (как личность и собственное «я») и в разных масштабах, которые философ сводит, например, в «Любви и ответственности», к тому, как человек проявляет себя в общении с противоположным полом, а в «Личности и поступке» – в действии. В первой работе акцент сделан на сексуальной этике, во второй – на поступке человека, понимаемом как «осознанное действие». При этом любовь также трактуется как поступок, поскольку через свой поступок личность проявляет себя и становится в любви субъектом.

Многомерна подобного рода «модель» действующего человека: она предстает в психологическом, гуманистическом, феноменологическом, экзистенциальном, антропологическом, персоналистском, наконец, этическом и сверхъестественном измерениях, причем последнее оказывается и самым глубинным, и как бы всё в себя вбирающим, тем обобщающим масштабом, к которому стремится нынешняя культурология, если видеть в ней интегральную дисциплину, привлекающую материал из смежных областей.

Но и этими определениями сущность предложенных К. Войтылой «моделей» не исчерпывается: внутри, например, модели действующего человека, в зависимости от вида самого действия, находит проявление внутренний характер человека (с его причастностью к действию), а также раскрывается суть человеческого вообще, как и сам механизм взаимодействия человека с окружающим миром (в категориях участия и со-участия) и с сверхъестественным бытием (через «внутренний мир» человека и посредством трансцендентного).

Войтыла прослеживает, как в действующем человеке обнаруживает себя присущая личности зависимость от истины (конечной и начальной инстанции морали), которая формирует свободу, реализуемую через свою подчиненность этой истине – здесь объяснение тому, что свобода обусловливает духовный динамизм личности.

«Уважение свободы тварного существа носит настолько принципиальный характер, что Бог своим Провидением допускает даже грех человека (и ангела). Разумное творение, вознесенное выше всех остальных, но всегда ограниченное и несовершенное, может употребить во зло свою свободу, может воспользоваться ею против Бога, своего Творца»44. Через понимание этого многое объясняется в трагической истории человечества.