Чтение онлайн

Этот акт, далеко не исчерпывающий себя, как в случае с обезьяной, как только образ был освоен и признан пустым, немедленно возобновляется в случае с ребенком в серии жестов, в которых он в игре переживает связь между движениями, предполагаемыми в образе, и отраженной средой, а также между этим виртуальным комплексом и реальностью, которую он дублирует - собственным телом ребенка, а также людьми и вещами вокруг него.

Это событие может произойти, как мы знаем со времен Болдуина, с шестимесячного возраста, и его повторение часто заставляло меня размышлять над поразительным зрелищем младенца перед зеркалом. Еще не умея ходить и даже вставать, крепко держась за какую-то опору, человеческую или искусственную (то, что во Франции мы называем "trotte-bebe"), он, тем не менее, в порыве ликующей активности преодолевает препятствия своей опоры и, зафиксировав свое положение в слегка наклоненном вперед положении, чтобы удержать ее во взгляде, мгновенно возвращает аспект изображения.

Для меня эта деятельность сохраняет тот смысл, который я придавал ей до восемнадцатимесячного возраста. Этот смысл раскрывает либидинальный динамизм, который до сих пор оставался проблематичным, а также онтологическую структуру человеческого мира, которая согласуется с моими размышлениями о параноидальном знании.

Мы должны понимать стадию зеркалакак идентификацию, в том полном смысле, который придает этому термину анализ: а именно, как трансформацию, происходящую в субъекте, когда он принимает образ - на предопределенность которой к этой фазе-эффекту достаточно указывает использование в аналитической теории древнего термина imago.

Это ликующее принятие своего зеркального образа ребенком на стадии младенчества, все еще погруженным в свою двигательную неспособность и зависимость от няни, казалось бы, демонстрирует в образцовой ситуации символическую матрицу, в которой Я осаждается в первозданном виде, прежде чем оно объективируется в диалектике идентификации с другим, и прежде чем язык возвращает ему, в универсальном, его функцию субъекта.

Эту форму следовало бы назвать Идеал , если бы мы захотели включить ее в наш обычный реестр, в том смысле, что она будет также источником вторичных идентификаций, под которые я бы подвел функции либидинальной нормализации. Но важно то, что эта форма помещает агентство эго, до его социальной детерминации, в фиктивное направление, которое всегда будет оставаться нередуцируемым только для индивида, или, скорее, которое толькоасимптотически присоединится к приходу-в-бытие (le devenir) субъекта, независимо от успеха диалектических синтезов, посредством которых он должен разрешить как Я свой диссонанс с собственной реальностью.

Дело в том, что тотальная форма тела, с помощью которой субъект в мираже предвосхищает созревание своей силы, дана ему только как гештальт, то есть во внешнем облике, в котором эта форма, конечно, скорее составная, чем конституированная, но в котором она предстает перед ним прежде всего в контрастном размере (un relief de stature), который фиксирует ее, и в симметрии, которая инвертирует ее, в отличие от бурных движений, которые, как чувствует субъект, оживляют его. Таким образом, этот гештальт - беременность которого следует рассматривать как связанную с видом, хотя его двигательный стиль остается едва различимым - этими двумя аспектами своего появления символизирует психическое постоянство Я, в то же время предвосхищая его отчуждающее предназначение; он все еще беременен соответствиями, объединяющими Я со статуей, в которую человек проецирует себя, с фантомами, которые доминируют над ним, или с автоматом, в котором, в двусмысленном отношении, мир его собственного создания стремится найти завершение.

Действительно, для имаго, чьи завуалированные лица мы имеем честь видеть в общих чертах в нашем повседневном опыте и в полутени символической действенности, зеркальный образ, похоже, является порогом видимого мира, если исходить из зеркальной диспозиции, которую имаго собственного тела представляет в галлюцинациях или снах, касается ли это его индивидуальных черт, или даже его недугов, или его объектных проекций; или если мы наблюдаем роль зеркального аппарата в появлении двойников, в которых проявляются психические реальности, пусть и неоднородные.

О том, что гештальт способен оказывать формирующее воздействие на организм, свидетельствует один из биологических экспериментов, который сам по себе настолько чужд идее психической причинности, что не может заставить себя сформулировать свои результаты в этих терминах. Тем не менее, он признает, что необходимым условием для созревания гонад самки голубя является то, что она должна увидеть другого представителя своего вида, любого пола; это условие настолько достаточно само по себе, что желаемый эффект может быть получен просто путем помещения особи в пределах досягаемости поля отражения зеркала.Точно так же в случае с перелетной саранчой переход в течение одного поколения от одиночной к стайной форме может быть достигнут, если на определенном этапе подвергнуть особь исключительно визуальному воздействию аналогичного изображения, если оно оживлено движениями, достаточно близкими к характерным для данного вида. Подобные факты вписываются в порядок гомеоморфной идентификации, что само по себе относится к более широкому вопросу о значении красоты как формообразующей и эрогенной.

Но факты мимикрии не менее поучительны, если рассматривать их как случаи гетероморфной идентификации, поскольку они поднимают проблему обозначения пространства для живого организма - психологические концепции вряд ли кажутся менее подходящими для пролития света на эти вопросы, чем нелепые попытки свести их к якобы верховному закону адаптации. Достаточно вспомнить, как Роже Кайуа (тогда еще очень молодой и не оправившийся от разрыва с социологической школой, в которой он учился) осветил эту тему, используя термин "легендарная психастения" для классификации морфологической мимикрии как одержимости пространством в его дереализующем эффекте.

Я сам показал в социальной диалектике, структурирующей человеческое знание как параноидальное, почему человеческое знание обладает большей автономией, чем животное, по отношению к полю силы желания, но также и почему человеческое знание определяется в той "маленькой реальности" (ce peu de realite), которую сюрреалисты, в своей беспокойной манере, рассматривали как его ограничение. Эти размышления приводят меня к тому, что в пространственном пленении, проявляющемся в зеркале-сцене, еще до социальной диалектики, в человеке сказывается органическая недостаточность его природной реальности - в той мере, в какой слову "природа" можно придать какое-либо значение.

Поэтому я склонен рассматривать функцию зеркальной сцены как частный случай функции имаго, которая заключается в установлении связи между организмом и его реальностью - или, как говорят, между Innenwelt и Umwelt.

В человеке, однако, это отношение к природе изменено некой дегисценцией в сердце организма, первобытным Раздором, о котором свидетельствуют признаки беспокойства и двигательной несогласованности в неонатальные месяцы. Объективное представление об анатомической неполноценности пирамидальной системы, а также наличие определенных гуморальныхостатков материнского организма подтверждают сформулированную мной точку зрения как факт реальнойспецифической недоношенности рожденияу человека.

Кстати, стоит отметить, что этот факт признается эмбриологами под термином фетализация, которая определяет преобладание так называемого высшего аппарата нейракса, и особенно коры головного мозга, которую психохирургические операции заставляют нас рассматривать как внутриорганическое зеркало.

Это развитие переживается как временная диалектика, решающим образом проецирующая становление личности в историю. Сцена зеркала - это драма, внутреннее движение которой происходит от недостаточности к предвосхищению - и которая производит для субъекта, пойманного на удочку пространственной идентификации, последовательность фантазий, простирающихся от фрагментарного образа тела к форме его тотальности, которую я назову ортопедической, и, наконец, к принятию брони отчуждающей идентичности, которая отметит своей жесткой структурой все психическое развитие субъекта. Таким образом, выход из круга Innenwelt в Umwelt порождает неисчерпаемую квадратуру верификаций эго.

Это фрагментированное тело - термин, который я также ввел в нашу систему теоретических ссылок, - обычно проявляется в сновидениях, когда движение анализа сталкивается с определенным уровнем агрессивной дезинтеграции в индивидууме. Тогда оно предстает в виде расчлененных конечностей или тех органов, которые, представленные в экзоскопии, отращивают крылья и берутся за оружие для преследования кишечника - тех самых, которые визионер Иероним Босх навсегда зафиксировал в живописи, в их восхождении от пятнадцатого века к воображаемому зениту современного человека. Но эта форма ощутимо проявляется даже на органическом уровне, в линиях "фрагментации", которые определяют анатомию фантазии, проявляющуюся в шизоидных и спазматических симптомах истерии.