Чтение онлайн

Несколько яснее ситуация в средневековой Европе. Мы видим, что значения для двенадцатого и тринадцатого столетий достаточно низкие. Разумно предположить, что они были еще ниже между 700 и 1100 годами, в эру стабильной идеациональной культуры. Однако эта идеациональная система начала приходить в упадок в конце двенадцатого столетия. Поэтому в двенадцатом – семнадцатом веках индекс войн показывает тенденцию к медленному росту, с особенно резким скачком в семнадцатом столетии. К концу этого века чувственная культура праздновала триумф, а многие феодальные отношения были ликвидированы. Поэтому индекс войн в восемнадцатом веке несколько падает, а в девятнадцатом – в золотом веке «контракционизма» и зенита чувственной довикторианской и викторианской культуры – резко падает, делая девятнадцатый век мирной эрой – почти такой же мирной, как шестнадцатый. К концу этого века появляются определенные признаки дезинтеграции чувственной культуры – процесса, который приобрел катастрофическую важность и темп в настоящем веке. Соответственно индикатор войны регистрирует уникальный скачок: только за первую четверть двадцатого века значения превысили все предыдущие за двадцать пять столетий, за исключением третьего века до Р. Х. в Риме. Но римский индикатор (63) взят за целое столетие; индекс двадцатого столетия вычислен только за 25 лет – с 1900 по 1925 год. Если к европейским войнам с 1900 по 1925 годы прибавить последующие войны до настоящего времени, то цифра превысит даже значения третьего века до Р. Х. Далее, если мы добавим войны, которые, без сомнения, произойдут с 1940 по 2000 годы, то двадцатое столетие наверняка окажется самым кровавым за все рассматриваемые двадцать пять веков. Необычайные масштабы и глубина современного социального и культурного кризиса отражаются также на экстраординарной воинственности этого столетия. Из этих суммированных фактов мы заключаем, что предложенная теория хорошо подтверждается статистикой войн за изученные двадцать пять столетий. Мы также видим, что мы живем в век, уникальный в своем неограниченном применении грубой силы в международных отношениях, Также мы наблюдаем трагическую недальнозоркость нашего стареющего общества. Уже на грани пропасти, до 1914 года, существовала твердая уверенность в том, что война является в буквальном смысле устаревшим способом решения проблем. И более того: даже после катаклизма 1914–1918 годов оно продолжало верить в «устарелость» войны и в возможность вечного мира, который установит и будет поддерживать Лига Наций. Оно не осознавало, что скатывалось к еще одному бедствию. Оно было так слепо и глупо, что все тешило себя пустым понятием неопровержимой и непрерывной тенденции изъятия войны из хода человеческой истории. Оно даже не позаботилось о том, чтобы статистически изучить причины прошлых войн. Действительно, те, кого впоследствии уничтожают боги, сначала гневят их! Такая слепота сама по себе является симптомом дезорганизации и дезинтеграции.

В свете нашей теории мы можем спокойно рискнуть предположить, что пока длится переходный период, до воцарения нового идеационального или идеалистического общества и культуры, война будет продолжать играть главную роль в человеческих взаимоотношениях. Если бы даже завтра было подписано соглашение о прекращении военных действий, это представляло главным образом «антракт», за которым последовал бы еще более ужасный и катастрофический Армагедон.

Революционные тенденции.

Теперь обратимся к революциям, восстаниям и другим видам внутренней дезорганизации. Следуя тому же методу, мы рассмотрим важнейшие беспорядки, которые характеризовали историю Греции, Рима и Западной Европы с шестого века до Р. Х. – всего около 1622 беспорядков. Нас волнуют многие аспекты этого феномена, такие, как продолжительность восстания, его социальное пространство, основные параметры вовлеченного населения и интенсивность проявленного насилия. Суммируя эти критерии, мы сможем оценить значимость каждого общественного беспорядка. В свою очередь, комбинируя все беспорядки, суммируя их за двадцатипятилетние периоды, мы придем к установлению следующих тенденций. В случае Греции: для шестого века до Р. Х. индекс равен 149; для пятого – 468; для четвертого – 320; для третьего – 259; для второго (первые три четверти) – 36. В случае Рима: для пятого века до Р. Х. – 130; для четвертого – 29; для третьего – 18; для второго – 158; для первого 556; для первого века после Р. Х. – 342; для второго – 267; для третьего 475; для четвертого – 368; для пятого (первые три четверти) – 142. Для Европы значения следующие:

(???)* – показатель отсутствует в тексте.

Если мы будем интерпретировать эти факты с точки зрения рассматриваемой теории, то очевидно, что наиболее сильные скачки происходят в периоды социального, культурного или социокультурного переходов, когда появляется и кристаллизируется новая форма культуры или общества. Единственное несовпадение между значениями внутренних беспорядков и значениями воин заключается в том, что кривая войны несколько отстает (по понятной причине) от кривой внутренних беспорядков. Она начинает расти, когда данное общество оказывается в состоянии транзиции, и опускается вскоре после закрепления новой формы культуры или общественных отношений. Войны, включающие не одно, а два или более обществ – одни из которых могут находиться в состоянии перехода, а другие – нет, несколько запаздывают в своем росте после начала переходного периода, а также отстают в спаде после того, как новая культура или общество стабилизировалось. Иначе главные пики и спады обоих феноменов совпадали бы.

Таким образом, в Греции самые высокие индексы внутренних беспорядков приходятся на пятый и шестой века до Р. Х., на эру перехода от идеациональной к чувственной культуре. В устоявшейся чувственной системе третьего и второго веков до Р. Х. число беспорядков резко падает. В Риме лихорадка революций начинается во втором веке до Р. Х., накануне перехода к доминирующей чувственной культуре, достигшей своего пика в первом веке до Р. Х., в главную переходную эпоху. Вместе с окончательным установлением новой культуры «температура» стала падать в первом веке после Р. Х. и продолжала падать во втором веке. Третье столетие, в свою очередь, было периодом перехода к новой идеациональной христианской культуре; поэтому непокорность росла. К четвертому столетию христианство было легализовано как государственная религия, и христианская идеациональная культура достаточно прочно укрепилась. Далее мы замечаем спад революционного пыла, он стабильно уменьшался в течение пятого столетия после Р. Х., эпохи, характеризующейся беспрекословным доминированием идеациональной культуры и христианских социальных норм.

В средневековой Европе с шестого по двенадцатый века индекс внутренних беспорядков остается низким за исключением восьмого века – Ренессанса Каролингов, который временно ввел определенные чувственные элементы в раннесредневековую культуру и существенно реформиро-вал модели социальных отношений в сфере раннесредневекового феодализма. После десятого века «температура» начинает медленно расти, достигая высокого значения в двенадцатом веке, который был периодом явного упадка в идеациональной культуре и ранних формах феодализма. Тринадцатое и четырнадцатое столетия, как уже говорилось, были главными в этом переходном периоде – это была эпоха идеалистической культуры, навязывающей разрыв, лежащий между увядающей идеациональной системой и нарождающейся чувственной системой. В это время индекс внутренней анархии достигает, соответственно, своего максимума. После четырнадцатого века чувственная культура стала преобладающей и все более и более стабилизировалась. Соответственно, революционный пыл сильно ослабевает и с минимальными колебаниями не меняет своего значения вплоть до девятнадцатого века или, по крайней мере, до конца восемнадцатого. Конец этой стадии отмечает отмену крепостничества позднего феодального режима и ознаменовывает движение кривой внутренних беспорядков по возрастающей. С некоторыми колебаниями это движение продолжается в девятнадцатом веке, становясь все более ярко выраженным в первой четверти двадцатого. Эти двадцать пять лет продемонстрировали практически беспрецедентный взрыв внутренних беспорядков, конкурирующий, если он вообще может с чем-либо конкурировать, только с одним сравнительным двадцатипятилетним периодом за всю историю двух с половиной тысячелетий, рассматриваемых в этом исследовании! После 1925 года имело место значительное число внутренних беспорядков и революций во многих европейских странах, и многие, несомненно, произойдут в течение оставшихся 60 лет двадцатого века.

Этот анализ показывает, что в своих важнейших колебаниях движение внутренней дезорганизации происходит согласно нашей теории. Общество упорядочено, когда его система культуры и социальных отношений интегрирована и кристаллизирована. Оно становится беспорядочным, когда эта система дезинтегрируется и входит в переходный период. Так как нынешний переходный период является одним из наиболее критических из всех зафиксированных, то он с необходимостью сопровождается взрывом революций и анархии, не имеющих исторических параллелей по своему количеству и интенсивности…

Наконец-то начинает преобладать некоторое понимание революционной катастрофы – по крайней мере, у части нашего общества; но даже эта часть не полностью осознает экстраординарный масштаб внутренней анархии или ее настоящие причины и последствия. Многие до сих пор рассматривают эти проявления как обыкновенные, появившиеся по вине случайных факторов, в том числе как произошедшие из-за таких злодеев, как Сталин, Гитлер или Муссолини. Следующий анализ предлагает подходящую перспективу и более адекватное понимание глубокой дезорганизованности нашего времени, которая рассматривается как неизбежное последствие дезорганизации чувственной культуры и договорного общества – ужасный «dies irae, dies ilia» острого переходного периода. Пока прочно не установятся новая культура и общество, не будет и перспективы окончания анархии, восстановления стабильного порядка и линейного прогресса. Никакие эксперименты с политическими, экономическими или иными другими факторами не могут искоренить болезнь, пока она проходит в рамках переходного периода. Особенно это касается революций и других внутренних беспорядков.

Динамика самоубийств.

Еще меньше сомнений вызывает рост самоубийств практически во всех странах Запада в девятнадцатом и начале двадцатого веков. Примерно с 1850 по 1920 годы их уровень на 100 000 чел. населения увеличился в Италии с 2,8 до 8,3; во Франции с 7,1 до 23; в Англии с 7,3 до 11; в Пруссии с 10,6 до 20,5; в Бельгии с 6,3 до 14,2; в Ирландии с 1,3 до 3,5; в Испании с 3,6 до 6,1; в Швеции с 8,1 до 12,4; в Румынии с 0,6 до 4; в Сербии с 3,8 до 5,1; и в Соединенных Штатах (с 1860 по 1922) с 3,1 до 11,9. В течение этих десятилетий число самоубийств удвоилось, а то и утроилось. Сам по себе суицид не имеет большой важности; даже сейчас только малое количество людей умирает таким образом. Но как симптом разочарования человека в своем страстном стремлении к чувственному счастью этот феномен очень важен. Очевидно, что счастливый человек не совершает самоубийства, нарочно предпочтя смерть жизни. Отсюда, если уровень суицида резко возрастает, то это является одним из вернейших барометров неудачи чувственного человека в погоне за счастьем.

Душевные болезни и преступность.

Не нужно подробной статистики, чтобы подтвердить положение о том, что уровень душевных болезней и преступности вырос в течение последних десятилетий. Действительно, практически любая достоверная официальная или частная публикация по этим предметам содержит большое количество статистических данных, показывающих постепенный или резкий рост распространенности обоих явлений.

Например, в США индекс преступности, измеряемый суммарным количеством арестов, удвоился в четырнадцати крупных городах в период с 1920 по 1930 гг.; подобный рост наблюдался и в случае с арестами за самые тяжкие преступления с 1900 по 1930. Аналогичные данные представлены статистикой совершенных серийных преступлений, числом включенных и другими измерителями преступлений. Практически ничем не отличается и ситуация в большинстве остальных стран Запада.

Измеренное числом пациентов в учреждениях для душевнобольных или какой-либо другой мерой практически для всех евроамериканских стран число душевнобольных начинает расти с конца девятнадцатого и в течение двадцатого веков. Например, на 100 000 чел. населения в Англии в 1859 г. приходилось 159 пациентов и 360 в 1908; в США в 1880 г. было 81,6 пациентов, в 1910 217,5 и в 1920 – 220,1. Для Германии и почти всех остальных стран Запада цифры аналогичны. При всех необходимых скидках на возможную неточность статистических данных, на возможно большую последующую заботу о пациентах в больницах и прочее, рост душевнобольных все давно не вызывает сомнений.