Сочинения
Шрифт:
Слишком напыщенно.
Где твоя, Людмила, радость? Ах! прости, надежда-сладость.Надежда-сладость – Опять-таки для рифмы! Одно существительное сливают с другим для того, чтоб придать ему понятие, которое не заключается в нем необходимо. Например, девица-краса, любовник-воин, но надежда – всегда сладость. – Далее мать говорит дочери:
Мертвых стон не воскресит.А дочь отвечает:
. . . . . . . . . . Не призвать минувших дней; . . . . . . . . . . Что прошло – невозвратимо. . . . . . . . . . . Возвращу ль невозвратимых?Мне кажется, что они говорят одно и то же, а намерение поэта – заставить одну говорить дело, а другую то, что ей внушает отчаяние. Вообще, как хорошенько разобрать слова Людмилы, они почти все дышат кротостью и смирением, за что ж бы, кажется, ее так жестоко наказывать? Должно думать, что за безрассудные слова, ибо под концом усопших хор ей завывает:
Смертных ропот безрассуден, Час твой бил – и пр.Но где же этот ужасный ропот, который навлек на нее гнев всевышнего? Самая богобоязненная девушка скажет то же, когда узнает о смерти своего любезного. Царь небесный нас забыл – вот самое сильное, что у ней вырывается в горести, но при первом призраке счастия, когда она мертвеца принимает за своего жениха, ее первое движение благодарить за то бога, и вот ее слова:
Знать трону́лся царь небесный Бедной девицы тоской!Неужели это так у Бюргера? Раскрываю «Ленору». Вот как она говорит с матерью:
O Mutter! Mutter! was mich brennt, Das lindert mir kein Sakrament. Kein Sakrament mag Leben Den Todten wieder geben [59] .Извините, г-н Бюргер, вы не виноваты! Но возвратимся к нашей Людмиле. Она довольно погоревала, довольно поплакала, наступает вечер.
И зерцало зыбких вод, И небес далекий свод В светлый сумрак облеченны.59
Облеченны вместо облечены нельзя сказать; это маленькая ошибка против грамматики. О, грамматика, и ты тиранка поэтов! Но чу! бьет полночь! К Людмиле крадется мертвец на цыпочках, конечно, чтоб никого не испугать.
Тихо брякнуло кольцо, Тихим шепотом сказали: Все в ней жилки задрожали, То знакомый голос был, То ей милый говорил: «Спит иль нет моя Людмила, Помнит друга иль забыла?» и так далее.Этот мертвец слишком мил; живому человеку нельзя быть любезнее.
После он спохватился и перестал говорить человеческим языком, но все-таки говорит много лишнего, особенно, когда подумаешь, что ему дан краткий, краткий срок и миг страшен замедленья.
Мы коней своих седлаем, Темны кельи покидаем.Такие стихи
Хотя и не варяго-росски6, Но истинно немного плоски.И не прощаются в хорошем стихотворении.
Поздно я пустился в путь, Ты моя – моею будь!К чему приплетен последний стих?
Способ, который употребляет мертвец, чтоб уговорить Людмилу за собою следовать, очень оригинален:
Чу! совы пустынной крики! . . . . . . . . . . Едем, едем . . . . .Кажется, что крик сов вовсе не заманчив и он должен бы удержать Людмилу от ночной поездки. И это чу! слишком часто повторяется:
Чу! совы пустынной крики! . . . . . . . . . . Чу! полночный час звучит. . . . . . . . . . . Чу! в лесу потрясся лист! Чу! в глуши раздался свист!Такие восклицания надобно употреблять гораздо бережнее; иначе они теряют всю силу. Но в «Людмиле» есть слова, которые преимущественно перед другими повторяются. Мертвец говорит:
Слышишь! пенье, брачны лики! Слышишь! борзый конь заржал, . . . . . . . . . . . . . . . Слышишь! конь грызет бразды!А Людмила отвечает:
Слышишь? колокол гудит!Наконец, когда они всего уже наслушались, мнимый жених Людмилы признается ей, что дом его гроб и путь к нему далек. Я бы, например, после этого ни минуты с ним не остался; но не все видят вещи одинаково. Людмила обхватила мертвеца нежною рукой и помчалась с ним:
Скоком, лётом по долинам. –Доро́гой спутник ее ворчит сквозь зубы, что он мертвый и что:
Путь их к келье гробовой.Эта несообразность замечена уже рецензентом «Ольги». Но что ж? Людмила, верно, вскрикнула, обмерла со страху? Она спокойно отвечает:
Что до мертвых? что до гроба? Мертвых дом – земли утроба.Впрочем, доро́гой Людмиле довольно весело: ей встречаются приятные тени, которые
Легким, светлым хороводом В цепь воздушную свились.И вкруг ее:
Поют воздушны лики, Будто в листьях повилики Вьется легкий ветерок, Будто плещет ручеек.Потом мертвец опять сбивается на тон аркадского пастушка и говорит своему коню:
Чую ранний ветерок.Но пусть Людмила мчится на погибель; не будем далее за нею следовать.
Чтоб не нагнать скуки на себя, ни на читателя, сбрасываю с себя маску привязчивого рецензента и в заключение скажу два слова о критике вообще. Если разбирать творение для того, чтобы определить, хорошо ли оно, посредственно или дурно, надобно прежде всего искать в нем красот. Если их нет – не стоит того, чтобы писать критику; если ж есть, то рассмотреть, какого они рода? много ли их или мало? Соображаясь с этим только, можно определить достоинство творения. Вот чего рецензент «Ольги» не знает или знать не хочет.