Чтение онлайн

Пример такого перехода мы знаем в русском слове изрядный(прежде отличный,теперь едва ли посредственный)или в английском слове bairn(прежде молодец,а теперь почти дитя),или в санскр. man(жечь, согревать), составившем два славянские слова топитьи тепло,из которых одно указывает на высокую, другое на малую степень жара. Это же слово, переходя через латинское tepidus,составило французское tiede(еле тепловатое) и глагол atiedir,которым можно выразить не только согре–ванье слишком холодного, но и остуженье слишком горячего. Точно так же слово идея,которое греку представляло едва ли не высшее достояние человеческого разума, для француза однозначительно с словом «вздор» [373] .

Сверх того не должно забывать, что всякий язык, говоренный великим народом, не может не делиться на разные наречия. Сначала всякое из слов, употребляемых на каждом из них, понятно для всех, но при первом переселении слова получают новые значения, и в самое короткое время уже словесное сообщение между разделившимися семьями делается невозможным.

Так, санскр. слово стри(сокращенное из сутри,рождающая — корень су,как духитри —корень дух)и слав. слова жена(корень джан,рождать) должны были первоначально принадлежать двум наречиям одного языка и быть понятными в обоих. Теперь же славянин уже не понимает слова сутрии из корня сувывел только название самок у плотоядных животных, особенно же собак (сука). Сдругой стороны, и на берегах Инда, кажется, слово женав общем смысле женщины утратилось и только сохранило в священном санскрите значение родильницы (джанани).

Относительно к явлениям видимой природы, переселение народа под новое небо и в новую землю, растящую неизвестные деревья и населенную невиданными животными, должно было перепутать все понятия, и легкое сходство, замеченное между новым неизвестным и старым давно знакомым, могло придать многим предметам имена, созданные не для них.

Человеку легче воспользоваться каким-нибудь случайным и частным сходством для названия нового предмета знакомым словом, чем выдумать новое имя. Таким образом, понятно тождество сл<ав.> кужельи санскр. куса [374] ,хотя трудно заметить что-нибудь общее между очищенным льном и индейским растением (Poa Cynosureides). Вероятно, что употребление того и другого в священных обрядах богослужения повело к тождеству названий.

Гораздо труднее разгадать, каким образом одно и то же слово могло сделаться названием предметов совершенно различных, когда явно, что коренное племя знало их и давало им разные имена. Впрочем, дело филологии и здравой критики признавать несомненные факты и выводить из них здравые заключения, а не теряться в бесполезных догадках. А факт этот ясен и не подвержен никакому сомнению.

Быть может, при раннем разделении семей еще хранилось в людской памяти значение корней, из которых уже давно развились названия дерев, животных и других предметов, поэтому новые имена, одинаково составленные, могли быть приданы отдельными семьями тем предметам, в которых они замечали наибольшее сходство с незабытыми корнями прежних слов. Различие понятий должно было произвести однозвучные слова с разными смыслами. Впрочем, такое предположение не совсем вероятно. Развитие речи было уже так велико и разнообразно (как мы это видим из остатков ее в уцелевших наречиях), и в то же время признаки умственного упадка и невежества так заметны в самом первом отделении частных семей от первобытной общины, что трудно уже в то время предполагать живое сознание коренных начал. Вероятнее было бы другое предположение. Высокое просвещение, так же как и первые попытки детского разума, ведет к обобщению понятий. Язык первоначальный мог представлять классификации такие же, как современная наука в Европе или письменная система в Китае. Конечно, это предположение не может быть доказано вполне, но оно отчасти оправдывается прилагательным характером слов, обозначающих предметы из царства животного или прозябае–мого, и особенно подтверждается старославянскою формою баба–птица, лев–зверь, кит–рыба, ягода–смородина, плакун–траваи проч. Та же самая классификация, переходя как наследственное достояние к огрубевшим потомкам, должна была непременно подать повод к бесконечным ошибкам и недоразумениям. Общее имя рода сделалось именем вида, имя вида сделалось именем рода или видового подразделения и, наконец, названия в разных наречиях так перепутались, что невозможно уже отгадать старую номенклатуру, существовавшую в первобытном языке.

Всего удобнее можно понять этот ход в изменении смысла слов из письменных форм Китая. Всякое животное, как и всякое растение принадлежит по системе иероглифов (иначе мы не можем назвать письмена китайские) к какой-нибудь великой семье, обозначенной одним иероглифическим знаком. Знаки подразделений составляются из общего родового знака и другого, выражающего отличительные приметы каждого подразделения. Очевидно, если иероглиф перейдет в скоропись и полуученая система китайских книжников утратится, родовой знак при сокращении видового может сделаться видовым, и если то же действие повторится у нескольких отдельных народов, каждый из них обозначит разные виды одним и тем же родовым знаком, утратившим первоначальный свой смысл. Таким образом разрешается задача, представляемая нам всеми иранскими наречиями. Нет сомнения, что в родине иранцев известна была порода волков. Санскритский язык сохранил форму врка,соответствующую славянской волк [375] ,германской Wolf.Во всех трех наречиях это слово имеет одинакое значение, но в Индии оно уже не совсем ясно, потому что равно дается и настоящему волку и горной собаке. Если мы примем его за родовое имя, к которому прибавлялись другие, обозначающие видовые изменения, мы поймем легко, как при утрате видового названия vulpes(корень- вульп,сохраненный в Молдавии) и очевидные искажения прежнего волкили вулксделались именами лисицы, и как другое искажение того же слова осталось у римлян именем волка lupus(корень лупу молдаван). Может быть даже, в двух названиях лат. wipesи гр. усовершенствованная филология откроет соединение родового и видового имени (т. е. волки пес,сохранившийся только в славянских наречиях). Точно так же родовое линксмогло принять значения видовые и перейти в сл<ав.> лис,греч. (рысь)и герм. luchs,в то же время искажаясь опять в сл<ав.> рысьи греч. (волк). Заметим мимоходом, что весьма важное прозвище Аполлона Ликиос, которое обыкновенно и весьма неловко объясняется волчий [376] ,едва ли имеет какое-нибудь сношение с четвероногими. Аполлон (Белен или Бел–бог) — у Гомера покровитель Трои и ее союзников; он вообще, как мы уже видели, бог севера и племени славяно–вендского. Кажется, прозвище его связывается с самим прозвищем племени, которое у греков, как у германцев, было принято за собственное имя (ликиии вильцыиз великий).Белен Великий был изменен в эллинскую форму Аполлон Ликиос и окружен, очень некстати, волками по милости эллинских словотолкователей, забывших происхождение бога и не знавших никакого языка, кроме своего.

Впрочем, для поддержания прежнего толкования можно было бы привести поверье русских, смотревших издревле на волка как на священное животное и препоручивших его в наше время покровительству великомученика Георгия [377] . Не скрывая этого довода, мы должны признаться, что он неудовлетворителен и что мысль о великом более прилична северному богу добра, чем прозвище — волчий бог. То же самое, что происходило со словами волки лис,повторилось с словом бык(лат. bos, bucus, buculus,эллинск, u ),перешедшим в немецкое bock(козел), с громким словом тавросили mop–ос,лат. taurus,перешедшим в слово тур(горный козел); со словом мёс(перс. корова), перешедшим в эллинское москос(теленок) и славянское меск(лошак); или в санскр. сакуна(птица), из которого составилось сл<ав.> сокол [378] .Таким же образом славянское волотзывается в латинском vitulus(теленок) и, может быть, в персидском вёл(лошадь), и германское Ziege,и греч. хейгив русском сайга(вероятно, от сигать, прыгать)или латинское piscis(рыба), немецкое fischв названии пискаря.Точно так же слово ворон или бранславянское и кельтское сделалось английским wren(произносится), a rabe(ворон) слышно в сл<ав.> врабийи эллин, (ворон), в сл<ав.> грач,или сл<ав.> гарина(лань) и оленьв elend(лось); или коровав лат. cerva,вероятно, керва(самка оленя), ветлав лат. Betula(береза). Кроме различия видового, разницы половые или обозначения возраста могли быть приняты за особенное название животного. Так, например, слово сука,означавшее, без сомнения, всех самок вообще, было присвоено одним самкам плотоядных животных, а савака(санскр. щенок) вытеснило из русского языка первоначальное пес.Наконец, можно легко понять, что одна и та же видовая примета первоначально прибавлялась к разным родовым названиям, как в нынешних системах ружус,или грандис,или наш,не производя никакого смешения понятия, но как скоро утратился смысл прежних слов и родовое имя было откинуто народным обычаем, одна и та же видовая примета, уцелев, осталась для обозначения животных, не имеющих совершенно ничего общего между собою. От этого произошли сходства в названиях, теперь считаемые за случайные, но действительно указывающие на первобытное единство. Примеров приводить не нужно, ибо они слишком многочисленны и все более или менее могут казаться сомнительными, но к ним, может быть, относится звуковое тождество слов бобер(нем. biber)и бабр,индостанское и сибирское название великолепного тигра, никогда еще не виданного европейцами, кроме русских сибиряков, известного в Китае и в Гиммалайских горах и отличающегося от всех других тигров белизною кожи и огромным ростом. Точно так же коренное слово сигать,равно утраченное в Германии и в Индии, могло служить общим видовым названием, которое при утрате родового означило в Германии козу (ziede),а в Индии льва (синга).Мы уже сказали, что все примеры более или менее подвержены сомнению, но закон понятен и никакому сомнению не подвержен. Вероятно, в древнейших памятниках поэзии народной можно бы еще открыть соединение родового с видовым названием под неизменными прилагательными иных имен. Напр., общая форма песен ясен соколочень напоминает санскр. сьена саку ни(сокол–птица, хотя и саку ниимеет значение маленького орла или ястреба).

< СИНОНИМЫ И МЕТАФОРЫ В ПЕРВОБЫТНЫХ ЯЗЫКАХ >

Всматриваясь в любой язык, мы замечаем в нем множество синонимов: бедное богатство, которого ничто не оправдывает. Априористы, всегда готовые на решение всякого вопроса, догадались, что ход ума человеческого в первобытных общинах не должен был допускать разно–звучных имен для одного и того же предмета. Это мнение довольно вероятно; но от него развилось другое, совершенно бессмысленное, хотя и имеет многих защитников, именно что всякий синоним есть плод смешения наречий. Самое легкое изучение языков современных и слов, родившихся и погибших уже на памяти человеческой, должно избавить нас от такого заблуждения. Когда какой бы то ни было предмет обращает на себя исключительное внимание и изучение, все мелкие оттенки его получают особенные имена, понятные и ясные для всех. Если в жизни народа или в направлении мысли произойдет перемена, тонкие различия, замеченные предками, сделаются непонятными для потомков, и явится множество синонимов на мучение книжникам и на радость стихотворцам.

Несчастный перелом в жизни русских, расторгая или, по крайней мере, ослабляя узы древнего семейства, почти изгладил из памяти наших современников тонкие различия родственных отношений, которые были так богато развиты чисто семейною жизнию старых славян. Мы надеемся, что невежество наше пройдет вместе с его причиною, с жалким поклонением одностороннему просвещению и мелкому быту западных народов, но должны признаться, что к стыду нашему большая часть так называемого образованного класса не умеет различить снохи от невестки или даже деверя от зятя, хотя все эти слова принадлежат языку первобытному и многие даже составлены по закону славянской личности. То же самое, что происходит в наше время, происходило от начала веков, и самое первое человеческое наречие должно было представлять множество синонимов, хотя и не столько, сколько его искаженные отрасли. Так, например, мы видим в славянском языке, что с самого раннего возраста в нем жили два слова, означающие рождение, теперь забытые: суи род(санскр. су,родить, руди,происходить). От обоих слов возникли и разрослись бесчисленные отрасли: сын, сноха, народ, породаи проч.; из них же развились и два синонима, некогда различавшиеся смыслом, но теперь однозначащие в разных славянских наречиях: суки рожени роженец.Слова сукне должно сводить с санскр. сакха,ветвь, которое осталось в сл<ав.> соха,раздвижной корень. Таким образом возникают синонимы из самой жизни народного языка или наречия.

Впрочем, изо всех причин, способствовавших к уничтожению всякого сходства между наречиями, более всех должна была действовать склонность юношеских народов выражать предметы метафорою или словом описательным. Теперь еще аравитянин в своих импровизированных песнях или в живой восторженной речи охотно пропускает существительное имя и просто выражает предмет прилагательным словом. К метафорам должны были присоединиться имена местностей, с которыми была связана идея отличия или превосходства.

Едва ли не эта причина множества разных названий коня в санскритском языке, и, несмотря на то, что санскритологи придумали корни для слов асваи турага,нельзя не вспомнить, что Индия бедна лошадьми и что в асваслышно имя азов, а в турагаимя их северных соседей туранцев. Заметим, что филологи вообще слишком много придают важности отдельным буквам и требуют от них излишней неприкосновенности. Хотя в слове асва с,или скорее детское картавое ш,разнится от зв слове аз,не должно отвергать возможность этимологии, основываясь на одной этой примете. Во многих языках с принимает звук шпри иных условиях (напр., в немецком) или колеблется между звуком с, ци к(как в латинском кастуси инцестус);в самом же санскритском множество синонимов разнятся только звуками ш и с (или з), то есть не разнятся вовсе: напр., прозвище сри,данное женскому человекообразному началу в мифологии (Лакшми)есть, бесспорно, не что иное, как стри,жена. В этом убедится всякий, сколько-нибудь изучивший характер разных религиозных систем в Индии. Впрочем, слово турага напоминает также и название тавроси тури, может быть, относится к прежде замеченным нами переходам видовых и родовых имен. Не нужно искать примеров тому, как прилагательные, взятые из местностей, вытеснили мало–помалу настоящие имена животных; многие довольно известны, но один, еще не замеченный, особенно важен в смысле историческом. Этоимя русак.Оно, бесспорно, не происходит от цвета шерсти, нисколько не похожей на русую, и доказывает, что северные русские долго называли Русью только южную сторону [379] : ибо, как известно, северный заяц—беляк, и русаков мало в дремучих лесах нашей Новгородской колыбели. Но, как мы сказали, метафора более всего изменила словесный состав языков. Напр., есть животное, которое почти во всех наречиях утратило свое коренное имя и получило прозвище от своего крика. Это петух, певеньили петел,которого имя было в старину курили, судя по женской форме кокшаили кокошь, — кок,странным образом отзывающийсяво французском языке, вероятно, из древнегаллийского, по–гр. (пробудитель), в сибирских наречиях тауш(голос), по–лат. gallus(то же голос, garrulus),и так далее. Славянские наречия также дали вообще прозвище «медведь» или ведмедьживотному, лакомому до лесного меда, и таким образом невозможно уже узнать старого названия и заметить в нем тождество с другими языками иранскими, хотя самое прозвище составлено из слов, принадлежащих к общему достоянию, именно санскр. вид(знать) и санскр. мадгу(мед), из которого, вероятно, также составились санскр. мад,быть пьяным, и кельтское med, бешеный, по известному свойству старых медов (заметим, что латинское мадера,санскр. мад,жидкость, истекающая из висков слона, происходят, вероятно, от другого корня, пот,общего для идеи жидкости и перешедшего в носовой звук). Кажется, можно утвердительно сказать, что некогда славяне давали медведю то же имя, которое сохранилось в немецком языке, bar,и что это слово было родовым для многих плотоядных. Оттого до сих пор логовище медведя называется берлога;оттого имя бар–сук(как будто медвежонок) и бир–юкили бер–юк(волк в иных частях России, а в других медведь по поговорке: бирюк–те нанюхайся). Точно так же мы уже заметили, что сорокаесть только иносказательное название (нарядная) и что, по всей вероятности, сорока называлась в старину пега,хотя нельзя утвердительно сказать, чтобы и имя пегане было иносказательным прозвищем, значащим «разноцветный». Древнее значение этого слова в греческом (бесспорно, двуцветный: конь Персея принадлежит, как и сам Персей, к высоким символам древней веры Ирана и к эмблемам светло–мрачногомира). Славяне, как видно, чище сохранили первобытный звук. В лебедеможно подозревать простую перестановку букв слова белый,в нем. adler(орел), кажется, ясно понятие о благородном; в schwan(лебедь) видно прежнее сватан(санскр. свэта,белый); в греч. , соответствующем по закону придыхания адигейскому и абазинскому шибс,отзывается, вероятно, утраченный корень шиб(славянск, шибкий,быстрый). Последнее предположение кажется довольно смелым, но догадка, что слово коньбыло коренным именем для лошади, подтверждается разительным сходством имен греч. кентавровс конскими телами и индейских киннарас конскими головами. Созвучие двух первых слогов не случайно, а объяснение киннараот кими нара (что за люди?)точно так же нелепо, как и вывод кувераот что за тело»,или от дурнотелый.Остается предположить, что слово кен, кин,так же как слав. конь,означало лошадь, или что оба народа славянские (жители земли пригимма–лайской, т. е. Бактрии) и гор Фракийских были и называли себя конниками. Совпадение слов конь(лошадь) и кельтского куан,гр. ,лат. canis(собаки) и прочие подобные довольно странно: быть может, оно только случайное, а вероятнее, все эти слова суть видовые прозвища с утраченным началом, равно приличным лошади и собаке (как, напр., в новейших системах domesticus [380] ).Те же примеры метафоры, которые мы видели в именах животных, легко бы проследить и в названии всех других предметов. Так, санскр. слово сила,означающее свойство или крепость духа, сохранившееся в славянском языке отчасти в значении смысла (не та сила, не тот смысл), но принявшее, однако же, более уже значение крепости телесной, дало начало латинск, silex(кремень), и между тем как общее родовое костьпринимало в латинском видовой смысл ребра (costa),самое слово ребро(нем. Ribbe)принято было иносказательно за эмблему и за выражение силы (robur)и вторичным иносказанием за название горного дуба. Другие же названия дуба происходили или от сьедомый (aesculus),или от господень (guercus,вспомним гр. ). Название молнии почти везде представляет доказательство описательного характера: герм. Blitz(от блеск), так же как сл<ав.> блескавица, русск, молния (отмол–оть,сокрушать, общего латинскому, скандинавскому, немецкому и другим); гр. (от ,блеск), nui. fulmen (orfiilgere),сл<ав.> пылмя,или полмя,или племя, nut. flammaи проч., так что невозможно узнать первобытную форму, некогда общую всем иранцам. Гораздо легче отыскать древнее название для неба. Оно сохранилось у славянских народов, отчасти у брахманов и кельтов, но у других оно уступило иносказаниям: напр., в греческом языке — от сл<ав.> уру,великий, нем. иг,древний, гр. ;в ионийском наречии, гора, в немецком himmel(как мы видели от гимле–рай,сл<ав.> земля),в латинском coelum(вероятно, от одного корня с кайласа) [381] ,может быть, сл<ав.> коло,круг или от чела,высшая точка, предел), вытеснили первобытное иранское имя небои ограничили его значение частными небесными явлениями. Все эти изменения в круге иранского слова не принадлежат к глубокой древности; родство наречий и тождество коренного языка ясны и бесспорны, но когда взгляд филолога обнимет все наречия человеческие, тогда придется те же самые приемы критические перенести в отдаленные века, и полная жизнь человечества представится ясною, понятною для всего просвещенного мира.

< МЕСТО ЯЗЫКА СЛАВЯНСКОГО В СЕМЬЕ ИНДОЕВРОПЕЙСКОЙ >

Мы уже сказали, что не все звуки тождественные в языках заслуживают одинакового внимания. Возрасты исторические определяются -самым характером слов и их внутренним значением. Сходство корней показывает един ство первоначального племени, сходство в словах, уже развитых по одному какому-нибудь закону, показывает мирное и братское житье под одним небом, на одной земле, при одинаких условиях быта. Чем многообразнее, чем глубже и отвлеченнее предметы, обозначенные одними и теми же звуками в различных наречиях, тем явнее, что разрыв семей происходил поздно и что мысль у них поднималась и упадала, яснела и помрачалась под влиянием одинаких законов. Таковы приметы словесные, которыми подтверждаются данные из истории, из быта и религии и которые утверждают за славянами бесспорное первенство перед всеми другими выходцами Ирана, заселившими пространство Европы.