Чтение онлайн

Другим возможным объектом этой ориентации может быть классовый враг, поэтому, несмотря на радикальное различие идеологических источников фашизма и коммунизма, ленинско–сталинская идеология классовой ненависти как в России, так и в ряде других стран содействовала распространению «некрофилии» на общественно–политической арене. Не случайно среди «часовых революции» — чекистов — было так много людей с явно выраженными садистскими наклонностями. Чтобы сохранять свою мобилизующую силу, эта идеология вынуждена изобретать все новых врагов: когда классовых противников уже не осталось, их стали искать в собственных рядах, потом среди «космополитов–сионистов»…

Конечно, идейный коммунист — романтик, мечтающий осчастливить трудящихся всего мира, часто не имеет ничего общего с убежденным фашистом, однако множество сторонников «революционной идеологии» впитали именно ее «некрофильские» установки («если враг не сдается», его уничтожают»), что обусловило их психологическое родство с фашистами. В России 90–х годов оно ярко проявилось в смычке сталинистов–коммунистов с русскими последователями Гитлера.

Во–вторых, развитию «фашизоидных» и этноцентрических тенденций обычно содействуют разного рода кризисные ситуации — кризисы экономические и культурные, личные и социэтальные. Выше уже говорилось о связи возникновения фашизма с кризисом либерализма и социально–политического рационализма, обостренного первой мировой войной. По сути дела это был кризис определенного типа культуры. Именно поэтому в фашистском движении участвовали или сочувствовали ему некоторые видные представители европейской культурной элиты, разочарованные в ценностях, господствовавших в прошлом веке. Фашизм и этноцентризм отражают также кризисную ситуацию, которую испытывает личность, невосприимчивая по своей внутренней структуре к либеральной, демократической и рационалистической культуре, восходящей к идеям Просвещения. Осевыми ценностями этой культуры являются мощь человеческого интеллекта, научное знание; утверждаемый ею приоритет духовной жизни человека над его грубо материальными запросами фактически объединяет ее с европейской христианской традицией. Люди, по типу своей мотивации и интеллекта неспособные к органическому и практическому освоению таких ценностей, могут испытывать — в условиях их господства в обществе комплекс социальной неполноценности, зависти к более умным, образованным и духовно развитым. Фашизм с его антиинтеллектуализмом, проповедью грубой силы и бездуховным «языческим» мистицизмом позволяет таким людям преодолеть кризис идентичности, обрести социальное достоинство.

Стремление к максимально упрощенному, не требующему знаний и умственных усилий видению общественной жизни — таков важнейший когнитивный источник и величайший искус фашистского и любого этноцентрического мировоззрения. Как отмечает А. Худокормов (псевдоним автора газетной статьи, принадлежавшего к русскому фашистскому движению, а затем отвергшего его идеологию и практику), «фашизм — это максимальное упрощение всей духовной жизни и всех социальных связей. Это черно–белое видение мира и людей без всяких оттенков и нюансов» [203] . В когнитивном отношении фашизм и этноцентризм — наиболее последовательное выражение мифологического типа социально–политической психологии, описанного в первой главе этой книги.

Максимально благоприятные условия для развития отмеченных личностно–психологических тенденций создаются в обстановке дестабилизации социально–групповых связей людей и особенно кризиса всей социальной и политической системы. Можно утверждать, что усиление фашизоидной и этноцентрической психологии является одним из возможных последствий современных процессов индивидуализации (см. главу II). Психологическая идентификация людей с объединенными культурной общностью и морально–этическими нормами группами плюс интеграция этих групп в более или менее устойчивый социэтальный порядок суть факторы, сдерживающие агрессивные, «некрофильные» устремления испытывающих их индивидов. Естественно, что ослабление этих факторов и тем более массированная дискредитация, моральная делегитимизация существующих социальных структур и политических институтов создают широкое поле для подобных устремлений.

В таких ситуациях возрастают одиночество и дезориентация личности, превращающие в тяжкое бремя вдруг обретенную ею свободу от социальных норм и связей, усиливается поиск ею таких способов жизнедеятельности, которые одновременно позволили бы ей обрести максимально простые и ясные ориентиры, противостоять обесценившим себя общественным нормам и институтам, включиться в общность, обладающую соответствующими качествами. Людей, по структуре своей мотивации и интеллекта предрасположенных к упрощению образа мира, агрессивно–враждебному восприятию «чужих», приоритету силы, этот поиск сплошь и рядом ведет в ряды фашизоидных общностей. Причем возможность такого выбора особенно велика в юношеском возрасте, когда естественный поиск самоопределения, идентичности становящейся личности осложняется обстановкой социального кризиса. Как рассказывает А. Худокормов, в ряды фашистов–баркашевцев его привела «глубокая, почти патологическая ненависть к российской бюрократии, к чинодралам, ко всей казенной сволочи…» Но тут же приводит другой мотив, характерный для основной массы его бывших молодых соратников, охотно подчинившихся «ритуалам примитивной эсэсовской казармы»: «Главное — тебя освобождают от чувства одиночества, неприкаянности, покинутости и страха. Ты в волчьей стае, а следовательно — защищен» [204] .

Двухмерная модель политической психологии

Бесспорное достижение группы Адорно заключалось в плодотворном исследовании структуры фашизоидной психологии. Вместе с тем Адорно и его коллег справедливо критиковали за жесткую привязку типов индивидуальной политической психологии к дуалистической партийно–политической системе США, что фактически приводило к отождествлению авторитаризма с консервативными, или правыми, а противоположного типа — с либерально–демократическими, или левыми, позициями. Такой подход явно противоречил фактам, в том числе и результатам исследования: авторитарные черты не обязательно присущи правым и не являются чем–то совершенно несовместимым с левыми взглядами.

Право–левый дуализм — характерная черта западной политической культуры, и естественно, что поиск его психологических основ стал одним из центральных направлений политико–психологических исследований. Эта работа шла в разных направлениях. Работы французских социологов 60–х годов позволили более четко очертить рамки проблемы. В них был доказан факт, вообще–то очевидный из повседневного опыта, но недостаточно учитывавшийся в концептуальном плане: распределение политических ориентации по оси правые — левые охватывает далеко не всю массу населения. Во Франции примерно треть избирателей не может быть отнесена ни к правым, ни к левым, ни к промежуточным — центристским ориентациям. Эту массу людей, не интересующихся политикой, не имеющих и не испытывающих настоятельной потребности иметь политическую ориентацию, социологи выделили в особую, «политическую семью», которую они окрестили «болотом» [205] . Тем самым фактически была поставлена задача изучения психологических типов, образующих эту «семью», от голосов которой во Франции и, очевидно, в других странах обычно зависят итоги парламентских и президентских выборов.

Недостатки одномерной схемы Адорно пытался преодолеть английский психолог Г. Айзенк. В своем исследовании, признанном, как и «Авторитарная личность», «этапным» в развитии политической психологии, он наряду с «политической» осью правые — левые (по его терминологии, «консерваторы — радикалы») ввел особую психологическую ось «авторитаристы — демократы» (см. рис. 2).

Если на первой оси располагались типы политических взглядов: правые радикалы — фашисты, консерваторы, социалисты, левые радикалы коммунисты, то на второй — политические темпераменты, измеряемые уровнем жесткости, нетерпимости и «мягкости», терпимости политических позиций человека. Жесткость, по Айзенку, равнозначна авторитаризму, мягкость — демократизму [206] . Двухмерная модель позволила выявить наличие аналогичных психологических типов среди сторонников противоположных политических воззрений. Так, нетерпимость и авторитаризм оказались в равной степени характерными для фашистов и коммунистов, социалисты и консерваторы заняли на авторитарнодемократической оси одинаковую центральную позицию; либералы, расположились в центре «политической» оси, но ближе к ее «демократическому» полюсу; психологически, по мнению Айзенка, только «политические темпераменты» (но не выбор между левой и правой идейно–политической позицией) коренятся в глубинных психологических структурах личности.

В свете последующего исторического опыта этот вывод мог бы быть дополнен и скорректирован. Во–первых, несовпадение деления на правых и левых с психологической дифференциацией людей, очевидно, но его неправильно объяснять отсутствием психологических основ (или содержания) политических ориентации. Скорее оно связано с грубостью, упрощенностью этого деления, отражающего лишь некоторые общественно–политические приоритеты, но не различные системы целей и средств политической деятельности. Реальные же политические ориентации, очевидно, представляют собой, если использовать терминологию Айзенка, синтез «темпераментов» и идеологических установок. Поэтому «соседние» по месту на политической оси ориентации, например представленные в его схеме коммунистами и социалистами, в действительности могут находиться в отношениях непримиримой конфронтации. Хорошо известна вражда, долгое время разделявшая эти формально левые течения. Такая же, если не большая несовместимость разделяла в Англии 40–х годов консервативных последователей У. Черчилля и поклонников фашистского лидера О. Мосли.

Во–вторых, формальные идеологические и программные установки, представляя собой символическое и вербальное выражение политических ориентации, необходимое им для собственной идентификации, не совпадают с последними. По сравнению с ориентациями они обычно более инерционны и менее динамичны. Сплошь и рядом идеологический «ярлык» ориентации остается тем же, а политическое и психологическое содержание существенно меняется. Так, коммунизм в Англии и ряде других стран Запада за истекшие десятилетия в значительной мере утратил свой жестко авторитарный характер времен Коминтерна, в коммунистическом движении произошла идейно–политическая дифференциация, расколовшая его на догматиков ленинско–сталинского закала и демократов, лояльных к существующему политическому строю. Подобные факты свидетельствуют о том, что социально–политическая психология должна с осторожностью использовать партийные и идеологические «ярлыки», всякий раз проверяя, действительно ли они отражают единую систему политических установок.

С учетом этих оговорок познавательное значение методологии Айзенка неоспоримо. И это доказывается в первую очередь тем, что спустя 40 лет она может служить для объяснения происшедших за это время изменений.

К 90–м годам в странах Запада при сохранении межпартийных различий и борьбы партий наметилось очевидное сближение идеологии и политики умеренно–правых и умеренно–левых течений, выразившееся в компромиссе между принципами свободного предпринимательства и социальной справедливости (или солидарности), национализма и антимилитаризма. Образовавшее основу нового общественного консенсуса, оно было вызвано рядом экономических, социальных и политических сдвигов, но, взглянув на схему Айзенка, легко обнаружить также и его исходные психологические предпосылки. Уже в 50–е годы такие течения, как консерваторы и социалисты, находились в одной и той же точке «психологической» оси (авторитаризм–демократизм), а за истекшие годы оба они, судя по ряду признаков, приблизились к либералам и тем самым — к демократическому полюсу. Эта исходная психологическая близость (при демонстрируемой противоположности идеологических платформ) сыграла свою роль в формировании консенсуса при одновременном политическом и психологическом отмежевании от него крайних течений — ультралевого и ультраправого (агрессивного националистического) экстремизма.