Чтение онлайн

Парадокс состоит в том, что критики сохраняют только три или четыре пункта в описании тех процессов, для которых у художников, ремесленников, инженеров, архитекторов, домохозяек и даже детей в детских садах имеется богатейший словарный запас. Очевидно, Джанбатиста Вико своими руками не строил, поэтому он верил, что все им сделанное было «полностью известно». Я никогда не встречал ученых за лабораторным столом, довольствующихся выбором между «реализмом» и «конструктивизмом» (исключая, конечно, те эпизоды, когда они участвуют с зажигательными речами в научных войнах). Покажите мне хотя бы одного художника, который смог бы оклеветать свой материал, назвав его «беспредельно эластичной» глиной – так может поступить кто угодно, но не гончар (Geslin 1994). Покажите мне хотя бы одного программиста, считающего, что он полностью владеет программой, которую пишет. Вы видели когда-нибудь повара, который, рассказывая про сырное суфле, определял бы его тончайшую подрумяненную субстанцию с помощью таких понятий, как «эластичность», «сопротивление» и «простое подчинение силам природы»? [252]

«Строительство», «создание», «конструирование», «приложение усилий» – использование этих слов всегда предполагает восприимчивость к требованиям материала, к запросам и принуждениям конфликтующих сил (agencies), ни одна из которых в действительности не является полновластной [253] . И уж точно не полновластен создатель (maker), которому день и ночь приходится нести ответственность за то, что Этьен Сурио великолепно назвал «инставрацией», «установлением», или «l’oeuvre а faire» (Souriau 1935, 1939).

Можем ли мы объяснить конструирование (неважно, со стороны создателя или со стороны созданного), с помощью теории деятельности, полностью противоречащей всем нашим действиям? Да, мне известен плохой пример, который уже упоминался выше: в «сценарии ex nihilo» Создатель, играя с пылью, глиной и дыханием, сотворил явно нечто посредственное. Но не потому, что Он был первым «социальным конструктивистом», изобретающим все, что угодно, по капризу Своего воображения и мы теперь вынуждены следовать его примеру. Может быть, вместе с изгнанием из Эдема мы утратили смысл истории о Создании? Не только должны мы «трудиться в поте лица своего» и «рожать детей в муках», но и обречены на непонимание подлинного значения работы конструирования и создания. «Отныне непонятен тебе смысл Божественных действий». Неужели мы навсегда связаны первородным грехом ошибочной подмены конструктивизма «социальным» конструктивизмом?

В Эдем возврата нет. Но что если возможно все же восстановление некоторых потерянных свойств исходной идиомы конструктивизма? Конечно, при условии, что мы сможем избавиться от проклятия, парализующего наши языки всякий раз, когда мы пытаемся заговорить. Для этого мало сделать то, что сделал я – стереть слово «социальный», перераспределив роли действующих сил и добавив некоторую неопределенность идеям создания и создателя. Для спасения конструктивистского способа изъяснения от нас требуется совершить еще более трудный шаг: нужно «вернуться к практике», обеспечив всему вышесказанному практическую применимость, но именно тем способом, которому изощренные версии конструктивизма препятствуют.

Когда архитекторы, каменщики, градостроители или жильцы рассказывают о спроектированных, возведенных, обустроенных или заселенных ими постройках, они всегда говорят об объеме выполненных работ – именно объем работ служит залогом прочности и удобства здания. Для них, таким образом, кропотливая работа и сама постройка, стоящая независимо от своих создателей, суть одно и то же, при условии, конечно, что все сделано добротно. В их имплицитной бухгалтерии в столбец «кредит» заносится их собственная работа и прочность строения, в столбец «дебет» – все, что было плохо спроектировано, спланировано и построено, и что поэтому является опасным, ненадежным, незаконченным, уродливым и незаселенным. Однако жуликоватые конструктивисты навязывают им книгу записей с совершенно другими подсчетами. В ней все, относящееся к зданию, которое существует независимо от своих создателей, вписано в колонку «кредит», а работа, проделанная для его возведения, – в колонку «дебет». Даже компания «Enron» и Артур Андерсен не осмелились бы на такую подтасовку. А ведь именно это мы и делаем, когда от языка практического конструирования переходим к языку теоретического конструктивизма. Мы обманываем, лицемерим и ведем двойную бухгалтерию.

Подобная измена конструктивизму как раз и была оспорена исследованиями науки. Говоря языком практикующих исследователей: факты становятся независимыми от действий ученых именно потому, что ученые работают и работают хорошо (Latour 1996). Но как только они оглядываются на уже проделанную работу или попадают под влияние какого-нибудь философа-реалиста, они начинают подделывать свои учетные записи и выводят два разных списка – один для независимой реальности фактов («кредит»), другой – для повседневной, человеческой, социальной и коллективной работы, которую сами же совершили («дебет») [254] . Глупое занятие, во-первых, потому что слово «факт» еще хранит следы прежней интерпретации, грубо подчищенной – «les faits sont faits»; во-вторых, потому что из-за подобной манипуляции ученые теряют свой собственный тяжелый труд, который переходит в дебетовый столбец; и в третьих, потому что они лишают себя возможности подавать на гранты, ведь согласно их подтасованным гроссбухам, они станут тем успешнее в достижении истины, чем меньше будут работать, чем меньше будет у них инструментов, коллективов и возможностей для конструирования… Независимая реальность одиноко стоит на одном берегу, а они пребывают на другом, и непроходимая пропасть разделяет их. Но существует еще и «в-четвертых», которое действительно лучше всего раскрывает нелепость такого лицемерия. При двойной бухгалтерии исчезает различие между хорошей и плохой наукой, между хорошо и плохо разработанными экспериментами, хорошо и плохо сфабрикованными фактами, а также важнейшее для лабораторной работы различие между хорошим и плохим ученым (Stengers 1993, 1997) – то есть исчезает все, что было бы великолепно схвачено в другой системе подсчета.

Если пример с архитекторами показывает, что единственная реальная пропасть разделяет хорошую и плохую конструкцию, а не конструкцию и автономную реальность, то почему не так обстоит дело с учеными и фактами? Из-за двух дополнительных особенностей, которые, кажется, навеки приговаривают конструктивистский дискурс. Когда мы говорим о постройке, которая живет своей собственной жизнью благодаря усилиям, вложенным инженерами, проектировщиками, архитекторами и каменщиками, и именно благодаря тому, что это были правильные усилия, мы не попадаем в метафизическую ловушку: любой согласится, что постройки ранее не существовало, какой бы самостоятельной она теперь не казалась. Пусть дом удачно вписывается в ландшафт и смотрится элегантно, гармонично и естественно, пусть он представляется совершенно «необходимым» для местности и радует глаз, – это совсем другая разновидность необходимости, чем та, которая требуется от фактов. У подобной, необходимости иной источник и основание – на него указывает мраморная или латунная призовая фигурка, которая стоит где-нибудь на стене в мастерской архитектора, наподобие пупочной отметины на животе, смиряющей наши мечты о самосоздании. Именно эта отметина раздражает ученых и философов, когда они видят, что слово «фабрикация» используется по отношению к «фактам» (даже если они прекрасно знают разоблачающую этимологию слова «факт»). Они полагают, что строение всегда стоит прочно и автономно, как будто и не было никаких усилий по определению его места, проектировке его высоты, и, наконец, по его обустройству. Ни идиома конструкции, ни архитектурные метафоры (хотя бы мы и следовали практике реального строительства настоящих зданий самым тщательным образом) ничего не скажут нам о такой высокой степени несомненности, пространственно-временной определенности, безусловной автономии, прочности и долговечности. Ведь конструкция по определению хранит именно те следы, которые можно стереть. Система учета, разводящая хорошую и плохую работу по разным столбцам, годится для архитекторов и инженеров, но кажется неприменимой для описания твердо установленных фактов: автономия и работа выглядят как две противоположности. Значит, конструктивизм умирает?

Вероятно так. В особенности, когда критическая социология желает подлить масла в огонь и упрощает труднейшую из метафизических проблем, задавая тестовый вопрос в конце университетского курса «101 Континентальная теория»: «Сконструированная реальность – это конструкция или реальность?». Правильный ответ: «И то, и другое». А далее – комментарий с мягкой улыбкой искушенного: «Неужели мы настолько наивны, чтобы выбирать? Разве мы не знаем, что даже безумные идеологии приводят к реальным последствиям, что мы живем в мире собственных конструкций, который не становится от этого менее реальным?» [255] Как я презираю это скромное «и то, и другое», которое старается по дешевке получить видимость глубокой мысли в подкрепление возвышенного духа критицизма! Какой некритичной выглядит критика, с легкостью принимающая ответ, который должен быть, напротив, источником глубочайшего замешательства. «Мы» никогда не строили мир «наших собственных иллюзий», потому что в «нас» не спрятан совершенно свободный строитель, и потому что не существует материала настолько податливого, чтобы выдержать насилие нашего игривого воображения. «Мы» ни разу не были введены в заблуждение «миром фантазий», потому что не существует силы, способной превратить нас в рабов мечты. Критический дух проигрывает дважды: когда рассматривает нас как конструкторов воображаемого мира и когда говорит о наших конструкциях, обладающих принудительной силой, – ведь и в том, и в другом случае он прибегает к реалистическим определениям «созданного», «сконструированного», «влияющего», «вводящего в заблуждение». Он упрощает именно то, что является самым удивительным в таинстве разделения власти с другими актантами, с иными действующими силами. Критический дух засыпает всякий раз, когда должен бодрствовать – никто никогда не был обманут реальностью мира собственного изготовления. Повторюсь, конструктивизм пал жертвой своих мнимых друзей, которые эксплуатировали разные версии «конструирования собственного мира», что сделало невозможным рассмотрение самого этого конструирования. Такая вера в «наивные верования» – единственно известное мне наивное верование. Сохранить его, невзирая на постоянные опровержения практики, Вы сможете только в том случае, если защитите диссертацию по критической теории.

В итоге складывается довольно печальная ситуация. Не существует, по-видимому, приемлемого способа доказать то, что степень устойчивости, прочности, автономии, самостоятельности и необходимости здания зависит от качества вложенной в него работы. Пусть твердят об этом всевозможные «практические языки» и полевые исследования науки – нам все равно будет предложен выбор: «реальность» или «конструкция». Если же мы осмелимся ответить: «и то, и другое», то позитивное содержание такого ответа все равно примут за слабое, дешевое, равнодушное «и то, и другое» наших злейших врагов, т. е. наших дорогих друзей критических социологов… Если деконструкция – более прожорливая, чем термиты – смогла обратить в прах все конструктивистские претензии на прочность, самостоятельность, долговечность и необходимость, то только из-за хрупкости самого конструктивизма. Получается, что нет средства от термитов, нет такого опрыскивателя, который защитит конструктивизм от уничтожения. Испытание временем выдержит только то, что не было сконструировано.

Может быть, совсем отказаться от слова «конструктивизм» [256] ? Но кому тогда достанется освободившееся пространство? С одной стороны «натуралистам», с другой – «деконструктивистам». Место под солнцем поделят между собой те, для кого реальность связана с отсутствием созидающих усилий, а также те, кто искренне считает: где начинается творческое действие, заканчиваются существование, прочность, необходимость и долговечность. Исследованиям науки не останется места. Нелепая система учета сделает практику недоступной для изучения.

По счастью, Ян Хакинг хорошо поработал над прояснением этого запутанного вопроса в своей книге «Социальное конструирование… Чего?» (Hacking 1999). Благодаря его усилиям, я преуспел в составлении перечня возможных значений предложений типа « Xследует рассматривать как конструкт», где на месте Xоказываются «законы природы», «проявления божественного», «технологии», «политические представительства», «институты рынка» и «субъекты». Необходимо, чтобы такие предложения обладали точным значением, поскольку в них упоминаются ингредиенты, посредством которых достигается «определение общего мира», как я называю этот политический процесс [257] . Можно ли снять проклятие, лежащее на теории деятельности из-за конструктивистских метафор?