Чтение онлайн

Только знаешь, таких уж не будет.

Его нет, ты пойми, остальное всё вздор,

кто же сердце нам снова пробудит?

2.

Было время пожаров над нашей страной,

когда – кони в галоп, ветер – в спину.

Но дышалось в тумане густом тяжело,

ноги вязли в удушливой тине.

Был тогда каждый голос – как громкий набат

над землей, задремавшей надолго.

Разлетелось всё к черту – и вот результат:

нет уж тех, кто бы вспомнил о долге.

И уходят последние за горизонт

в край привольный, томясь непокоем.

Всё не так: олигархи, столичный бомонд…

Знаешь, время пока что такое.

Я живу как всегда, перед сильным не гнусь,

хоть судьба и частенько жестока.

Только знаешь, Володя, сегодня напьюсь

потому что другая эпоха.

"К чему так нежны кисти рук,

так тонко имя Черубины"?

И почему я вспомнил вдруг

тебя в объятиях чужбины?

Влюбленной, призрачной мечтой

мой путь проходит по вселенной.

Пришла, как сон, и красотой

согрела холод жизни бренной.

И здесь остались капли слез,-

цветут на выцветших страницах.

А тихий вечер мне принес

твоей души простой частицу.

"Часы остановились. Движенья больше нет".

И гимн мой, отзвучавший, уже давно допет.

И кулокола в церкви чуть слышный перезвон

едва-едва мне слышен, как мелодичный стон.

Как будто всё, как прежде, но только нет тебя.

А сердце там осталось, – волнуясь и скорбя.

Как будто саван белый на призрачном окне

свисает занавеска… О, боже, дай же мне

еще хоть раз увидеть, увидеть над собой

России небо синее и окна над Невой!

Но время, нас состарив, бежит, бежит назад.

Что делать, как же быть мне? – "Часы, часы стоят"!

Писал ненужные стихи

под легким флёром вдохновенья.

Из сора, пыли и трухи

он создавал свои творенья.

Как жаль, что люди к ним глухи.

Сей факт достоин сожаленья.

Музейный город – Ленинград.

В нем жил поэт в большой квартире.

Соседей скучных длинный ряд

на кухне – как мишени в тире.

В стих попадало всё подряд:

…кастрюли, …дрязги, …вонь в сортире.

Потом тайга – далекий край,

работа вечно на пределе,

пустой желудок, крепкий чай,

в палатке спишь – а не в постели.

И тонешь ночью в звездной чаще,

себя губя в происходящем…

В твоих стихах то звезды, то мантильи,

кондоры, горы, крепости, туман.

Ты песни пел о солнечной Кастилье

и знал все сказки незнакомых стран.

То как ребенок все мечтал о рае,

то свято верил в утренние сны.

А жизнь вокруг была совсем другая:

тоска, измены, ужасы войны.

Но принять мир наш, горестный и трудный,

душа святая просто не могла.

Друзья, стихи, любовь – и снова будни:

гореть, блестеть… И догореть дотла.

О, как по разному мы любим

Россию славную свою!

Как крепок узел, – не разрубим,

здесь места хватит всем в строю.

"Для Гоголя ты тройка-птица",

для Блока – вечная жена.

Как образ твой для всех разнится,

у всех своя, для всех – одна.

"Россия русским – Берегиня":

цветы, погосты и леса,

непостижимая святыня,

как слезы божии роса.

Чем для него была Россия?

И где, гуляя босиком,

он смог найти слова такие,

что с ними дышится легко?

Она для Дронникова – солнце,

или счастливая звезда.

И хоть сейчас туман в оконце,

но так не будет же всегда?

Ускользнул ты, как сон голубой,

пьяный ум сжег незримые дали.

Кто же будет нам петь про любовь,

беспробудно, вовсю хулиганить?

"Пой, гитара, и скуку рассыпь,

дай мне вспомнить о юности белой;

пусть утихнет туманная зыбь

на душе уж давно огрубелой,

пусть уносится прошлое прочь,

одного я хочу лишь – покоя"…

Но пришла беспощадная ночь

в декабре, – той холодной зимою.

Хочу спросить у Николая:

"кто больше всех достоин рая"?

И вот что слышу я в ответ:

"ты знаешь, рая вовсе нет".

Он говорит, что нет надежды,

вот почему так горько пьют.

Ну, что ж, на деле познают,

как хорошо мы жили прежде.

А, может, всё здесь обойдется

и будет Родина жива?

Мой сын, жена, иль внук дождется,

но я, наверное, едва…

Мы стоим на пороге, где вечность