Чтение онлайн

И у них не было Ленина. Либкнехт, великий оратор и отважный человек, не был ни организатором, ни революционным стратегом. А самую сильную и изощренную голову среди немецких коммунистов, Розу Люксембург, как раз можно было назвать Анти-Лениным. Уже в довоенное время в социалистическом Интернационале она принадлежала к самым ярым его критикам. Она в корне не принимала жесткий, макиавеллиевский реализм Ленина и противостояла ему. В противоположность Ленину она воспринимала демократию столь же серьезно, как и социализм, она не хотела одного без другого. Программа, которую она разработала еще для «Союза Спартака», и которую принял учредительный съезд коммунистической партии, содержит ключевую фразу:

Ленин, если бы он прочел это, только бы лишь сухо рассмеялся. Ленин желал власти и победы, и он получил их. Роза Люксембург в принципе ненавидела власть, и поэтому у неё не было победы, только лишь мученическая смерть. Правда, она оказывает влияние и далее.

Известная критика русской революции, которую Роза Люксембург сочинила в 1918 году, еще находясь в тюрьме, сегодня многим кажется пророческой. «Свобода только для приверженцев режима, только для членов партии — это не свобода. Свобода — это всегда только свобода инакомыслящих… Без всеобщих выборов, ничем не стесненной свободы печати и собраний, без свободной борьбы мнений жизнь во всех общественных институтах погибает, превращается в видимость жизни, в которой одна только бюрократия остается действующим элементом. Общественная жизнь постепенно засыпает, несколько десятков партийных вождей с неиссякаемой энергией и безграничным идеализмом руководят и управляют, среди них в действительности правит десяток выдающихся умов, и элита рабочих время от времени приглашается на собрания, чтобы поаплодировать речам вождей, единодушно одобрить заранее подготовленные резолюции… Таким образом, это превращается в клику — разумеется, в диктатуру, но не диктатуру пролетариата, а в диктатуру горстки политиков».

Да, примерно так и получилось в России. Но как было дело в Германии? Через свою собственную, столь демократическую, гуманную, благородную точку зрения на революцию Роза Люксембург неосознанно выразила ей приговор, когда в незабываемом образе сравнила революции с локомотивом, который поднимается вверх по крутому подъему: «Или локомотив на полном ходу дойдет по историческому подъему до наивысшей точки, или под своей собственной тяжестью он скатится обратно в исходную низину и безвозвратно раздавит тех, кто из-за слабых своих сил захотел остановиться на половине пути».

Именно таким был жребий германской революции 1918 года, и это был жребий и самой Розы Люксембург. Сила, которая могла бы двигать локомотив на полном ходу вверх, и которую в России представляли Ленин и его партия, отсутствовала в Германии. Были лишь слабые, разобщенные силы, которые пытались остановить на половине пути скатывающийся назад под собственным весом локомотив. Январские и мартовские бои в Берлине, Мюнхенская республика Советов, последние восстания в Рурской области после капповского путча: все это были уже в действительности только лишь бои в отступлении. Местные рабочие советы, за которыми не стояло никакой ленинской партии, были безоружны, когда на них в течение 1919 года повсюду стали наседать силы контрреволюции. Эта контрреволюция была настолько же кровавой и основательной, насколько ноябрьская революция в 1918 году была бескровной и поверхностной.

Как и в России, 1919 и 1920 были в Германии годами гражданской войны. Исход событий определил эпоху: в России победила революция, в Германии (под социал-демократической маркой) — контрреволюция.

Тем самым на длительное время были переведены стрелки путей. Германия осталась буржуазно-капиталистической страной, во многом Германией кайзера, только без него. Россия хотя и не стала социалистической страной — требовались еще десятилетия, чтобы стать ею — но с этого момента она стала революционной страной, под незыблемым господством коммунистической партии, которая отныне приводила в движение революцию сверху. В отношении немецких и русских социалистов исполнились библейские слова: «Первые станут последними, а последние станут первыми». «Невозможная» русская революция удалась; «неизбежная» немецкая революция потерпела крах.

Но прошло еще много времени, прежде чем участники событий заметили это; еще больше времени, пока они осознали это, примирились с этим и приспособились к новой ситуации. Частично потому, что в год гражданской войны 1919 связи между Германией и Россией почти прервались. У обеих стран в этот бурный год слишком много было своих забот, чтобы еще уделять много внимания друг другу.

Но в большей степени причина была в том, что обе стороны просто не могли постичь и не хотели поверить, что же в действительности произошло. Немецким коммунистам потребовалось еще много времени, пока они уяснили, что проиграли свою битву; и еще больше времени потребовалось русским, чтобы понять это. Когда они в течение 1920 года победоносно вынырнули из кровавого кошмара своей гражданской войны и, протирая глаза, снова посмотрели на мир вокруг, они не поверили своим глазам. По их собственной теории их победа в одной только России собственно не могла произойти и поэтому они не верили самим себе. Но поражение немецкой революции — этой по учебникам столь более зрелой, столь более многообещающей, неизбежной революции — было еще более немыслимо.

Нет, они просто не верили, это не могло быть правдой. Если уж в феодальной, отсталой России против всех вероятностей смогла победить социалистическая революция, то это тем более должно было случиться в Германии. Только по какой-то причине темп в Германии был явно медленнее. Как теперь видели ситуацию в России, ноябрь 1918 года был в Германии тем же, что март 1917 в России. Эберт был то же, что и Керенский, капповский путч в марте 1920 года соответствовал контрреволюционному путчу русского генерала Корнилова в сентябре 1917, так что до октябрьской революции уже недолго ждать осталось. Следует только правильно взяться за дело, и немного подбросить уголька.

Это теперь делали русские большевики, к этому они были теперь готовы и полны решимости. Всё еще существовало убеждение, что для победы социализма решающей является немецкая, а не русская революция. «Социализм в одной стране» — и теперь в такой совсем отсталой крестьянской стране, как Россия — был все еще для них невообразимым, мировая революция все еще была условием выживания русской революции, а Германия все еще была ключевой страной мировой революции. Всё еще видели будущую социалистическую Германию как голову, а революционную Россию в крайнем случае как тело пролетарской мировой державы, которую они хотели создать. Но тело взяло теперь на себя функции головы, и немецкая революция должна была теперь управляться из России, поскольку она не могла обойтись своими средствами. Таков был смысл Третьего, коммунистического Интернационала, который был основан в Москве в 1919 году.

Во Втором, социалистическом Интернационале, ведущая роль была у немцев. В Третьем она неминуемо была у русских: они были единственной коммунистической партией, которые в своей стране (к сожалению, не в той стране) победили и теперь должны научить других побеждать.

С 1920 года «Коминтерн» в Москве стал «Генеральным штабом мировой революции», который разрабатывал и определял стратегию и тактику немецкой и других входивших в него коммунистических партий. Все еще ни в коем случае не для того, чтобы установить господство России над остальными европейскими государствами и народами — это было в далекой перспективе, большевики в 1920 году о возможностях России были еще весьма скромного мнения — но чтобы уроки победоносной русской революции сделать плодотворными для коммунистических партий других, более сильных, прогрессивных стран. Прежде же всего — для коммунистической партии Германии. Русские большевики 1920 года были еще истинными интернационалистами, но в Интернационале теперь тон задавали они.

Потерпевшая неудачу немецкая революция 1918 года была поистине немецкой революцией — кто захочет съязвить, может сказать: поэтому она и потерпела неудачу. Её отголоски в 1919 и в 1920 годах были еще в какой-то степени местными явлениями. Но попытки коммунистических путчей в следующие годы — средненемецкое «мартовское выступление» 1921 года, как и гамбургское восстание в октябре 1923 года — управлялись на расстоянии, были разработаны за зеленым столом в Москве и были механически выполнены их местными немецкими вождями без настоящей убежденности в успехе дела. Они больше не вписывались в ландшафт, в Германии больше не было революционной ситуации, и они провалились еще плачевнее, чем революция 1918 года. Единственным достижением этих выступлений было то, что коммунистическое дело в Германии отныне было дискредитировано как чуждое, русское дело — и в руководстве немецкой коммунистической партии завязались бесконечные, горькие битвы за выбор направления. Многие из лучших и самостоятельных умов среди немецких коммунистов потеряли доверие к партии и болезненно порвали с ней. Эрнст Ройтер был одним из них.