Чтение онлайн

Для всей официальной Германии Ленин был немецким тайным чудо-оружием, политической атомной бомбой Первой мировой войны. Лишь один голос отсутствовал в этом хоре — голос немецких социал-демократов. Лишь одни они не проявляли интереса, лишь они одни смотрели на всю трансакцию с понимающим покачиванием головой и пожиманием плеч. Неутомимый Хельфанд устроил так, что вожди СПГ Эберт, Шайдеманн и Бауэр должны были быть в Стокгольме одновременно с Лениным; он думал при этом уже о второй части своего плана революции, о соглашении между будущими социалистическими правительствами Германии и России. Но немецкие социал-демократы совершенно не знали, о чем они собственно должны говорить с Лениным — у них были неприятные воспоминания о нем еще из предвоенных лет как о постоянно ссорящемся, не терпящем возражений раскольнике русской братской партии, — и когда его прибытие на пару дней затянулось, они с облегчением отбыли из Стокгольма, пожимая плечами. «Мы должны быть обратно в Берлине». Хельфанд должен был передать Ленину приветы и наилучшие пожелания…

Следует однозначно отметить: союзником Ленина и акушером Октябрьской революции были немецкие правые, кайзеровский рейх, общественный и политический прародитель нынешней Федеративной Республики. Немецкие левые, тогда еще социалистические и — по крайней мере на словах — революционные социал-демократы, вожди немецкого рабочего движения, прародители нынешней ГДР, не имеют с этим ничего общего.

Наоборот! Когда летом и осенью разворачивалась революция Ленина, и когда становилось все яснее, что её сильнейшей козырной картой при этом был лозунг «Мир», начали пугаться как раз революционно-пораженческие немецкие левые. Например, Курт Айзнер, который позже, в ноябре 1918 года сделал революцию в Мюнхене и через пару месяцев после этого был убит в должности баварского премьер-министра, писал с укоризной, что политика Ленина может привести только лишь к триумфу кайзеровского милитаризма. Оценка ситуации Айзнера в основном совпадала с оценкой немецких правых — различие было только лишь в том, что для одних это было поводом для триумфа, других погружало в глубочайшее уныние.

Оценка ситуации Лениным была иной. Он видел теперь, что созревает момент, которого он всегда ждал: поворот оружия, превращение борьбы наций в международную классовую борьбу, мировой войны во всемирную гражданскую войну и в пролетарскую мировую революцию. Это началось в России, в каком-либо другом месте это не сможет продолжаться дольше. И оказался ли он таким образом неправ? 1917 был не только годом русской революции, он был также годом французских массовых мятежей, первых беспорядков в германском военно-морском флоте… Повсюду народы стонали под тяжестью ставшей невыносимой длительной войны, необозримой, механической бойни, из которой более ни одно правительство не могло указать выхода. Это был час Ленина.

Еще за несколько месяцев до этого он находился в глубочайшей депрессии; в течение двух лет он до кровавых мозолей стирал пальцы за письменным столом, чтобы вколотить свои идеи в головы русских и европейских левых, и ничего не происходило. На международных встречах левых, состоявшихся в 1915 и в 1916 годах в двух малых швейцарских дачных местах, Циммервальде и в Киентале, сам он был аутсайдером среди европейских социал-демократов и остался в меньшинстве. То, что в те же самые годы он произвел глубокое впечатление в совершенно неожиданном месте, а именно в германском ведомстве иностранных дел — этого он не знал. Он страдал от давящих забот по добыче средств к существованию, чувствовал себя все более и более отрезанным от всяческой действительности («Самым больным местом», — писал он в декабре 1916 года в Санкт-Петербург, «является теперь слабая связь между нами и ведущими рабочими в России! Никакой корреспонденции!! Так дело не пойдет!»), а в январе 1917 года в одной речи он разочарованно высказался так: «Мы, старое поколение, возможно не увидим уже решающих битв грядущей революции». И вдруг неожиданно, непредвиденно, как гром среди ясного неба, в России разразилась революция, пришел момент для действий, для руководства, для произнесения решающих слов, для решающих дел.

Он знал, что является человеком, который это может, и он знал, что не сможет никто другой. Но он был в Швейцарии, «закупоренный как в бутылке». Если одно из империалистических правительств было достаточно глупым, чтобы вытащить его оттуда и дать ему возможность действовать, если они сами суют ему в руки горящий факел, поскольку верят, что в мировом пожаре, который будет зажжен теперь этим факелом, они смогут остаться нетронутыми — мог ли он медлить? Естественно, он должен был принять предложение! Что из этого в конце концов выйдет для кайзеровского германского правительства, это они еще увидят.

Здесь не место рассказывать о неслыханной драме 1917-года в России, о разрывающих нервы кризисах, которые происходили от мартовской до октябрьской революции, о вдохновении, о разочарованиях, о полузаконных решениях, о дикой борьбе внутри большевистского партийного руководства. Это всё другая история. Её исход известен.

Речь здесь идет о немецком участии в этой истории, и эту часть невозможно отделить. Она не была решающей — решающей была личность Ленина и пожалуй еще демагогический талант и тактическое мастерство Троцкого, который с июня был правой рукой Ленина, — но она была незаменимой. Без союза с Германией октябрьская революция была бы невозможной. Без помощи Германии Ленин остался бы бессильным изгнанником, сомнительным, бездействующим зрителем мировых событий. Без союза с Германией у него не было бы также и внешнеполитической основы для тех обещаний, что должна была принести его революция, а мартовская революция не принесла: мира. У его агитации впрочем и денег не хватало — что звучит почти второстепенным, но в конце концов было также безусловно необходимым. То, что германское правительство в течение всего 1917 года — и еще долго после него — финансировало большевиков «по различным каналам» (как впрочем и державы Антанты поступали со своими противниками), давно уже подтверждено документами. Известно также и то, что у них не было никаких других источников финансирования.

Все это не умаляет славы Ленина. Октябрьская революция была его деянием; и безо всякой немецкой помощи она остается головокружительным делом, которое отмечает своих исполнителей печатью значительности в мировой истории, которое исполнило казалось бы невозможное. Никто другой не смог бы это сделать — в том числе и со всей помощью Германии в качестве союзника; но без помощи Германии в качестве союзника это не удалось бы и Ленину. То, что эта германская помощь была чем угодно, только не бескорыстным делом, не меняет этого. И то, что наследники тогдашней кайзеровской Германии сегодня с готовностью отрубили бы руку, которая тогда поддерживала Ленина, не меняет того факта, что эта рука тогда Ленина поддержала.

На средневековых алтарных картинах, изображающих бога-отца в его величии, окруженного восхваляющими его херувимами и небесной ратью, часто также где-то внизу в углу можно видеть и дьявола — неясно, в бессильно угрожающем или в вынужденно преклоненном положении; достаточно того, что и он принадлежит к картине и что без него творение не было бы законченным. У него тоже есть своя доля в божьем мире. Когда Советский Союз снова празднует акт своего создания, победу октябрьской революции и триумф Ленина, у них есть достаточно оснований, чтобы в своем искусстве подражать обычаю древней церкви. Кайзеровский рейх и его наследники вплоть до нынешней Федеративной республики для наследников Ленина могут быть дьяволом: но без этого дьявола не произошло бы октябрьской революции и не было бы теперь никакого Советского Союза. При их сотворении дьявол тоже приложил свою руку.

Брест-Литовск, царская крепость на Буге и отнюдь не веселое место в мирные времена, был сожжен дотла во время войны. Осталась лишь цитадель — угрюмый комплекс казарм и бараков на фоне скучного ландшафта, с 1916 года служивший штаб-квартирой германскому верховному командованию на востоке. В этом негостеприимном месте, затерянном в нищих снежных пустынях, за заборами из колючей проволоки, на которых жестяные таблички угрожали быть застреленным любому приблизившемуся к ним русскому, встретились зимой 1917–1918 гг. представители кайзера Вильгельма II и Ленина, чтобы заключить мир.

Для обоих это был логичный шаг. Ленин обещал измотанным войной русским мир — «Мир, земля и хлеб» было лозунгом его революции, — и теперь он должен был исполнить обещанное. Немцы содействовали осуществлению Лениным революции и поддерживали её, поскольку им был нужен мир на востоке, чтобы на западе концентрированной силой добиться «победы в последний час». Теперь, когда эта революция большевикам удалась, у них, как писал государственный секретарь иностранных дел фон Кульман, «все интересы заключались в том, чтобы использовать возможно лишь краткое время правления (большевиков)… для достижения мира». Обеим сторонам требовался мир. Сверх этого однако оба партнера по переговорам хотели еще нечто иное, и в этом их интересы далеко расходились. Немцы хотели больших завоеваний на востоке за счет России; большевики хотели революции в Германии.

Только лишь потому, что немцы видели в большевиках слабое и в придачу к тому сумасбродное русское правительство, которое должно было проглотить огромные уступки территории и которое похоже странным образом совершенно ничего не требовало взамен, они решились на то, чтобы содействовать их революции. Сепаратный мир без аннексий они, вероятно, могли бы заключить и с царем. И с другой стороны: только потому, что большевики с уверенностью рассчитывали на то, что русская революция, как до этого все европейские революции, будет действовать заразительно, что она будет «начальной искрой» для немецкой и мировой революции, они вообще решились на свою революцию.