Чтение онлайн

Я думаю, если хороший человек что-нибудь делает, то у него все получается добрым и светлым. И стихи тоже.

Дядя Максим, так уж сложилась судьба, был в семье единственным парнем. Остальные — девчонки. Я уже говорил — четыре. А если с Юркиной матерью, тетей Клавой, то целых пять. Кстати, Детеныш тоже один мальчишка в доме, правда, не на пять сестер, как дядя Максим, а на три. Но все равно многовато. Детеныш всегда сильно переживает, что у него нет брата и что от этого ему очень тоскливо жить. Ну это я так, к слову…

Для Детеныша дядя Максим не просто дядя, а настоящий герой, на которого он изо всех сил хочет походить. Вот почему Детеныш всегда хватается за любое дело, которое затевают Микрофоныч и Эвка. Он вслед за Эвкой бросился сажать деревца возле школы, участвовал в художественной самодеятельности — пел. Надо честно сказать, скверно пел, каким-то диковатым тонким голосом, притом одну и ту же песню «Три танкиста». Потом он собирал металлолом и макулатуру, теперь вот работает со ШПО на колхозных полях и тут, на ремонте музея.

Он даже стихи пытался сочинить, но как ни силился, как ни ломал мозги — ничего не получилось.

Когда у ребят заходит разговор об Отечественной войне, особенно после какого-нибудь интересного фильма, Детеныш непременно упомянет про своего дядю Максима и примется взахлеб рассказывать об его медали «За отвагу», о том, что дядя ушел на фронт добровольцем, сразу же после окончания десятилетки — в 1943 году, что если бы он не погиб, то обязательно стал героем.

Помню как-то раз, кажется, Петька Суриков из восьмого, услышав эти восторженные выкрики Детеныша, засмеялся:

— Ну, опять понесло Снопкова! Чего ты вечно лезешь со своим дядькой? Гляди-ка, нашел героя! Медаль «За отвагу!» Да у других не то что медали — орденов куча и не орут на все село… Заткнулся бы ты со своим Максимом.

Всегда спокойный и смирный, Детеныш вдруг бросился на Петьку с кулаками, и худо пришлось бы тому, если бы не вмешались мы. Нет, при Детеныше о дяде Максиме можно говорить только уважительно, только с восторгом, как это делает сам Детеныш.

И вдруг такое: дяди Максима не оказалось в списках!

В сельсовет мы вошли втроем и сразу же увидели доску с длинными списками, отпечатанными на машинке. Но сколько мы ни искали фамилии Юркиного дяди, так и не нашли. Молча уставились друг на друга: в чем дело?

В это время из кабинета председателя сельсовета вышел Ракурс. Детеныш обрадованно бросился к нему.

— Аркадий Львович, а моего дяди в списках нет, наверное, пропустили?

Ракурс приостановился.

— Как фамилия?

— Петушков. Максим Тимофеевич.

Ракурс открыл портфель, вынул оттуда стопку бумажек, перебрал их, потом, заглянув в небольшой блокнотик, сказал спокойно:

— Петушков?.. Эту фамилию мы пока воздержались ставить в списки!

— Почему?! — чуть ли не в один голос спросили мы. А Детеныш добавил: — Ведь он погиб. В сорок четвертом году. В июне. У нас сообщение есть.

Ракурс поправил очки, оглядел нас поочередно, сказал сочувственно:

— Я знаю… Только там говорится: не погиб, не пал смертью храбрых, а пропал без вести. Понимаете: пропал! А что такое — пропал? Вы мне это можете объяснить?

Мы не могли. Но в словах и в тоне Аркадия Львовича послышалось что-то несправедливое и скверное.

Я сказал:

— Он хорошо воевал. У него медаль «За отвагу».

Аркадий Львович ответил неопределенно:

— Всякое бывало… — и добавил успокаивающе: — Мы постараемся еще кое-что уточнить… И вышел.

Мы стояли, как оглушенные. Детеныш шевельнулся первым:

— Вы поняли, о чем он думает?

— Нет, — откликнулся Пашка.

— Что мой дядя Максим от страха сдался в плен или еще что там… Поняли?

Мы не знали, что ответить. Но то, что Аркадий Львович сказал, очень походило на Юркино предположение.

— Брось! — выкрикнул я, чтобы заглушить в себе эту мысль. — Ты брось! Идем к Ивану Саввичу, поговорим. Мало ли чего…

Детеныш не дослушал меня, повернулся и вышел. Мы с Пашкой переглянулись.

— Да, черт побери… Что скажешь?

— Брехня это, вот что!

Я тоже так думал, да толку что: кому от этого легче станет? Надо было как-то помогать Детенышу. В первую очередь поговорить бы с Иваном Саввичем, объяснить ему все.

Однако вскоре, так уж случилось, идти к председателю сельсовета необходимость отпала.

Мы идем по влажной и чуточку парной степи. Идем к Желтому кургану едва намеченной тропкой. Не я ли ее проложил?

Над нами разноголосо звенят жаворонки. А в травах весело, по-приятельски пересвистываются невидимые суслики.

Вчера прошел короткий, но шумный ливень. Это он обмыл небо, оживил степь и наполнил ее ликованием. Мы тоже радуемся. Радуемся всему: и жаворонкам, и сусликам, и этому голубому чистому небу, и ласковой степи, пахнущей разопревшим полынком. А я радуюсь еще и тому, что скоро, теперь уже очень скоро, Желтый курган, наконец, раскроет нам свою тайну.

Мы — это я, Эвка и Микрофоныч. Он в белой сетчатой безрукавке, на плече линялый брезентовый рюкзачок, на голове широкополая соломенная шляпа. Удивительно, но он нисколько не походил на учителя и тем более на моего грозного классного руководителя, от которого я столько вытерпел. Просто обыкновенный человек, еще совсем не старый, не сердитый, а добродушный, с карими чуть насмешливыми глазами.

Она в брюках, в белой кофточке и по-прежнему молчаливая и грустная. Я, конечно, понимаю почему: из-за Игоря. Все переживает, никак не может успокоиться.

Надо же было тогда этому болтуну Альке Карасину выложить все, как есть, Буланке. С того самого дня Эвку словно бы подменили: она почти не выходит вечером на улицу, не бывает в Доме культуры.

Игоря тоже не стало видно: стыдно, наверное, а может быть, просто не перед кем воображать и строить из себя героя. После нашей драки, вернее, после того как он измолотил меня ногами, почти все ребята отошли от него: такое у нас не прощают. Даже Пашка Клюня откололся. Верным остался только один Толян Рагозин.