Чтение онлайн

– А она?
– Катя показала на фотографию.
– Какая?

– Я вас к ней отведу при случае. Хотя это не особенно легко устроить. Она женщина современная и не хочет быть экспонатом. Ей это не нужно, она об этом не думает. А я, старый дурак, к ней пристаю. Мне, наверно, вот эту строчку отыскать хочется: "Как черное платье пристало к милой Бакуниной". А знаете, почему я старый дурак?

– Знаю, - ответила Катя.
– Потому что быть старым дураком приятно.

Петр Николаевич смутился, подумав, что художник не зря побаивается своей новой жены.

– Верно! Старому дураку разрешается болтать, открывать душу...

Катя подняла на Петра Николаевича свои серьезные серые глаза, сказала:

– Понимаю.

Она выросла в семье, где сдержанность считалась добродетелью, а душу умели отдавать, но не открывать.

И Петру Николаевичу захотелось ее еще одарить - откровенностью, воспоминаниями, рассказами о приключениях, которые в обычном смысле не приключения, но есть иной счет и иные понятия, и тогда, о, тогда, милая Катя, жить интересно, увлекательно, встречи бывают самые неожиданные.

Милая Катя откинула со лба волосы цвета суровых ниток, застенчиво улыбнулась. Не хватало, чтобы он в нее влюбился, как всегда влюблялся в неярких женщин, в тихие города, в произведения искусства.

Но художник скучал, перебирал книжки, пил холодный чай, ножиком играл. Петр Николаевич стал беспокоиться, что он порежется.

– Уберите ножик в свой бездонный карман, - сказал Петр Николаевич.

– А картинку?

– Тоже. Только угомонитесь, сядьте.

– Ура!
– закричал художник.
– Жена, уходим! А то передумают и отберут.

Художник сиял. Он бегал и прыгал по комнате, бородатый ребенок в узких штанах, веселый щенок, исчадие ада.

– Хотите выпить?
– предложил он по-свойски.
– Слетаю вмиг в гастрономчик. Вам после таких умных разговоров очень полезно. Двадцать пять капель. Освежает. Отключает.

– Мы не хотим.

– Очень жаль. Отключка. Но вы не сердитесь на меня?

– Бесполезно.

– Вы сама доброта.

Художник чмокнул Катю в щечку.

– И жена у меня ничего, правда?
– Он обаятельно подмигнул Петру Николаевичу.
– Мы счастливая пара.

Катя покраснела. "Господи, - подумал Петр Николаевич, - радуется похвале этого злодея, его хорошему настроению, расцветает на глазах..."

– Ладно, Катюша, - сказал Петр Николаевич, видя, что художнику не терпится удрать с добычей.
– Мы еще поговорим. У нас будет время, я вам Москву покажу, мою Москву. Арсений сядет работать наконец...

– Начинается, - проворчал художник.

– Ах, живите, как хотите, какое мне дело. Можете не работать, все мы так думаем, что у нас две жизни, одну мы сейчас тут на глазах потратим без остатка, а вторую будем жить как следует. Ан нет.

Главное в нем, подумала Катя, что ему ровно двадцать. Двадцать лет его глазам, его голосу и его недовольству собой, его деликатности и его вельветовой блузе.

– Без нравоучений никак нельзя, - обозлился художник.

– Спасибо большое, - сказала Катя.

"Трудно ей будет, - подумал Петр Николаевич, - но она его спасет".

Через окно Петр Николаевич увидел, что Катя обернулась, помахала варежкой.

"Помогай тебе бог", - пожелал он ей.

– А теперь скажи мне, матушка, чего ты так лебезила перед Петром? спросил художник по дороге домой голосом вполне дружелюбным, игриво-веселым.

Катя не ответила.

– Подлизывалась, а ты этого не умеешь. Это тоже уметь надо, - продолжал он. Дружелюбия, пожалуй, поубавилось.
– Ничего ты не умеешь в жизни. Курить не умеешь, это ты вчера доказала. Болеть не умеешь. Подлизываться не умеешь. Я уже могу составить список, чего ты не умеешь.

– Очень мило.

– Я тебе не нравлюсь? Я такой, как я есть, другим я быть не могу. Ты недовольна? Но у меня нету ласковых слов и нету обманов для тебя. Дай отдохнуть!

– От чего?

– Человек устал.

Катя промолчала.

– Чего ты молчишь? Кажется, у тебя опять плохое настроение.

– Мне не нравится твой лексикон.

Художник остановился и придержал ее за локоть.

– Минуточку. Лек-си-кон, - медленно повторил он тоном уличного хулигана.
– Что это такое? Что-то филологическое? И почему он тебе не нравится? Он меня устраивает, всех устраивает, и тебя он устраивал до сегодняшнего вечера, ты за него замуж вышла, между прочим, за лексикона.

Катя пошла вперед.

– Так, так...
– мелкими злыми песчинками сыпалось на нее.
– Хорошо. Прекрасно. Кое-что проясняется, кое-какие иксы и игреки. Такой лексикон годится? Иксы и игреки семейной жизни. Тот положительный и отрицательный опыт, которым мы оба располагаем, дает себя знать. Никуда не денешься. Только вот что я тебе сейчас скажу... и ты будь любезненька...

Катя прибавила шаг Он продолжал довольно спокойным тоном, без восклицательных знаков:

– ...К старику ходить запрещаю. В антикварные дела нос совать, шпионить - запрещаю. Любезно улыбаться - запрещаю.

Дома Катя сказала:

– Я тебе купила.

И протянула художнику коробку фломастеров, делая вид, что уличного крика не было, она не помнит, ничего не было.

Он взял коробку.

– Еще чего.

Она улыбнулась.

Он исследовал коробку с обеих сторон, зачем-то подышал на нее, потер полой замшевого пиджака, открыл, пересчитал фломастеры, наконец сказал радостно:

– Восемнадцать. Это вам не двенадцать. Ура!

"Нужно все время хитрить и подлаживаться, - подумала Катя.
– Вести политику, осторожную, примитивную, непонятно какую..."

– Я тронут. Мерси. Я такие хотел, фирменные. Где ты достала? Но подарок со значением, намекаешь, тонкий намек, да?

– Ну как тебе объяснить!

– Не объясняй. На этот раз я тебя прощаю. Учти только, что я не хочу, чтобы ты стала антикварной дамой, мне это совершенно не нужно. А также пусть Старик не пудрит тебе мозги своим Пушкиным.

– Если бы ты сам знал, что тебе нужно, - заметила она.

– Правда, заяц, - согласился он с подкупающей простотой, которая составляла его человеческое обаяние, но была, как правило, глубоко упрятана и перекрыта разной чепухой.