Чтение онлайн

В этом году Иф впервые отправлялся вместе со старшей сестрой на торги, а Эй оставалась у тети Ришки. Их дядя, Ревус, шел во главе маленького каравана, выступающего в полумгле раннего утра, дождавшись лишь, чтобы солнце брызнуло первым лучом сквозь тонкие ветки деревьев.

Эй стояла у мостика в деревню и, изо всех сил сдерживая слёзы, махала рукой вслед уходящим. Ей тоже очень-очень хотелось попасть на ярмарку, но маленьких детей, особенно носящих замену для имени «Эй», туда не брали. В прошлый раз, когда Иф оставался с ней, ей было не так грустно и почти совсем не обидно, да и Руфина уходила не так надолго. А теперь ей чуть ли не круг придется жить с дочками тетки Ришки, которую она побаивалась, доить козу и вообще… спать в их собственном домике её никто одну не отпустит.

Теплые руки тети обняли девочку за плечи, ласково потрепали по голове.

– Ну-ну, не плачь, деточка, – раздался её сочувствующий голос, от которого солёные капли так и хлынули по щекам, невзирая на все усилия. Эй резко отвернулась от уходящего вдаль небольшого каравана, хотя путешественники уже не могли её увидеть, потому что перестали махать остающимся и сосредоточились на том, чтобы аккуратно ставить ноги, и, уткнувшись в теткин подол, разрыдалась.

– Вот увидишь, они скоро-скоро вернуться и привезут тебе замечательные подарки! – продолжала увещевать её Ришка. – А пока пойдем-ка, почешем шерсть козам…

***

Путь в Сокорье был отмечен давно поставленными вешками – нечасто встречающимися столбиками из глубинной глины, которые обожгли и украсили охранными узорами и наделили грозными лицами. Иной раз проходящие мимо путники вешали на них нитку бус из сушеных ягод или ленту, а то и обычную веревочку из коры, так, что за все годы своей верной службы людям столбики обзавелись не только многочисленными украшениями, но даже иногда шляпами и именами.

Самый первый к деревне Руфины столб носил название «Косач» и имел хитрые раскосые глаза и множество коричневых кожаных шнурков, а также с десяток синих бусин, нанизанных на тонкие косицы из черных волос. Богатое украшение, так и манящее прохожих, но никому и в голову не пришло бы снять стеклянные бусины, принесенные в дар духу, что охранял дорогу. Глупцов, желающих навечно остаться блуждать по болотам, не было.

Идти предстояло четыре дня, под палящим солнцем, неся на спине корзины со скарбом на продажу и с едой и одеялом для себя. Самыми легкими из поклажи были плетеные клеточки для светляков да пыльцой на их прокорм.

Шли ровной цепочкой, один за другим, след в след. Под ногами глубоко проминался зеленовато-рыжий мох. Словно роскошная шкура неведомого зверя, он раскинулся кругом, насколько хватало глаз. Ступни тонули в нем, как в пуховых подушках, неимоверно затрудняя шаг. Уже к полудню ноги у Ифа болели в коленях так, словно башмаки были каменными. Привычная к длительным переходам старшая сестра то и дело внимательно поглядывала на него. То ли проверяя, как он переносит поход, то ли боясь неожиданных выходок. И впрямь, когда их маленький караван только вышел из деревни, Ифу хотелось скакать от восторга, бегать вокруг идущих по тропе людей и подкидывать вверх клочки мха, выдранного из шкуры болота. Но он удерживал себя, медленно и солидно передвигаясь с той же скоростью, что и весь караван. Он гордо помахал оставшейся на деревянных подмостках Эй, вспомнив, что пообещал ей вчера принести какие-нибудь бусы. Конечно, что ещё можно дарить девчонкам! Только бусы, да подлинней. Правда, он сомневался, что вырученных товаров хватит на особо яркие бусины из стекла, скорее, придется найти что-то попроще. Но он обязательно сдержит слово.

Во главе процессии шел дядька Ревус, и его затейливо заплетенная в четыре пряди коса свисала сбоку от большого короба. Спереди у него висел ещё один, поменьше. Остальные десять человек старались ступать ровно за ним по тропе. Четыре женщины, включая Руфину, и пятеро мужчин среднего возраста, добытчиков и охотников, да Иф, для которого этот поход знаменовал почти что признание его взрослым. Замыкал процессию молчаливый Занур, бритый налысо здоровяк с татуировками на щеках и предплечьях. Он топал по раскисшей под ногами впереди идущих тропе легко, словно скользил по поверхности мха, несмотря на то, что нес за плечами, пожалуй, самую тяжелую ношу. Ревус крепко доверял ему, поручив идти последним, хотя тот появился в их деревне из дальних неизвестных мест всего несколько лет назад. Отсидев в охранном сарайчике, как одинокий путник, положенное время, он тогда пошел к старейшинам и долго беседовал с ними о чём-то. После женщины шутили, что тогда-то он и израсходовал весь свой запас слов. Деревенские не дождались от него никаких рассказов, ничего, кроме имени. Старики, стоявшие во главе, тоже молчали, как замшелые камни, хотя обычно то, что знал один, через некоторое время знала вся округа. Занур быстро стал одним из лучших охотников. Возле его дома всегда сушились шкуры лягух, растянутые на палках. А попробуй-ка, убей такую здоровущую тварь, плюющуюся ядовитой слюной! Он не скупился отдавать общинную десятину (а иной раз и больше), если видел нуждающихся. Двигался он с обманчивой плавностью и неторопливостью, имел плотное телосложение кулачного борца и прекрасно метал ножи, коих у него было не менее двух десятков разного вида. Оттого, что его личность была окутана таинственностью, она обладала непреодолимой притягательностью в глазах немногочисленных местных мальчишек. Каждый хотел бы подержать его ножи и узнать, откуда тот пришел. Внимательно к нему приглядывались и матери подрастающих дочерей, размышляя, не получится ли через пару-тройку лет выдать какую-нибудь из них за Занура-молчуна замуж. Справных женихов в селении было не так уж много, а он не был ещё стар и всегда приходил домой с добычей. С таким мужчиной жена не останется голодной и раздетой. Всегда вдосталь будет у неё и лягухиного мяса и ценных шкур, которые шли на изготовление одежды, обуви и прочных, не пропускающих воду бурдюков.

Сошелся неизвестно каким чудом с ним один только Ревус, да и то, наверное, из-за того, что оба были охотниками и как-то пересекались на болотах. А может, и побывали вместе в какой-то серьезной передряге, как подозревала жена Ревуса.

Вот и сейчас один вел всех вперед, а другой приглядывал, чтобы никто не отстал, и никакая тварь не напала на идущих со стороны. Хотя дорога была торная и не по диким местам, а между деревнями, мало ли что.

***

Путь удлинился потому, что теперь пришлось далеко огибать Чистое. Зеленые полотнища на столбе, охраняющем развилку, были повешены так, чтобы каждый мог заметить их издалека и с любой стороны, загодя обходя опасное место. Этот отворот тропы миновали ближе к вечеру в молчании. На душе неизвестно откуда всплыла тоскливая пустота, исходящая от обезлюдевшей деревни, хотя её и не было видно. Болото получило свою добычу, и любой понимал, что, несмотря на все предосторожности, на месте жертв болезни мог быть кто угодно. Всё предусмотреть невозможно. Кто знает, каким образом сейчас первый заразившийся лихорадкой прошел в селение… Обычно оставляли в охранном доме лишь тех, кто приходил в одиночку, потому что некому было поручиться, что они точно провели ночь под защитой света своей лампы. Приходящих группами больше трех человек не задерживали, предпочитая верить на слово, так как обычно это были торговцы или добытчики, которые несли с собой что-нибудь полезное, что всем хотелось увидеть побыстрей. Считалось, что одинокий охотник ещё мог заплутать, потерять огонь, уснуть и, не заметив, как заболел, вернуться в деревню. Однако несколько человек должны были приглядывать друг за другом, да и лампа что на одного, что на всех светила одинаково, а запас жира каждый носил с собой обязательно.

Небо уже наливалось темной синевой, с алой лентой по кромке, когда достигли места ночевки. Стремясь не остаться поблизости от Чистого, которое теперь следовало переименовать в Пустое, шли дольше и быстрее, превозмогая усталость. Над головой путников вились мошки, отпугиваемые пахучим настоем трав лишь отчасти. Поднимался туман, пропотевшая одежда липла к телу, а проголодавшиеся светляки тихо гудели в коробах. Впрочем, есть хотелось всем.

Рядом с тропой было удобное место, между сразу двух охранных столбов – Толстяка и Родителя.

Толстяк поражал своими размерами, один человек едва мог обхватить его, доставая одной рукой до другой лишь кончиками пальцев. Родитель же стоял во мху наискось, склонившись к западу с озабоченным выражением глиняного лица, так и чудилось, что он вот-вот начнет отчитывать непослушных чад, вечно опаздывающих домой.

По кругу стоянки повесили сразу несколько сияющих теплой позолотой ламп – всё же одиннадцать человек не три, нужно, чтобы никто не остался в ночной тени.

Иф повалился на мох там же, где стоял, когда старшие скомандовали привал. День казался ему бесконечным, полным солнца и зеленого мха, и вместе с тем промелькнувшим так быстро, как мелькает хвост желтой ящерицы, что греется на старых досках: её невозможно разглядеть целиком – только шевельнешься, а уже только хвост и взблестнул бронзовой полосочкой в щели. Раньше его никогда не отпускали из деревни. Он выходил несколько раз с отцом и то недалеко. А с тех пор, как пропали их родители, он больше не покидал деревню. Разумеется, удержать детей от столь рискованно-соблазнительных вылазок в окрестности родного поселения было нелегко, но грозящее суровое наказание и почти полное отсутствие друзей для Ифа сделали свое дело. Из сверстников у него был только Тосик, сын Курочихи, но из-за болезненности и слабости тот всегда был полусонным и медленным, и с ним совсем не хотелось играть.

Люди вокруг него неспешно готовились к ночлегу, раскидывая спальные места, вынимали еду, кормили светлячков, разгоравшихся от полученной пищи желтым и зеленым сиянием, усиливающим свет в кругу стоянки. Внезапно до слуха Ифа донесся разговор Ревуса и его сестры. Он навострил ушки. Будучи хорошим охотником, Ревус часто рассказывал интересные истории про свои походы. Сейчас же он размахивал руками и притворно горячился:

– Да, истинную правду говорю: в тот раз, когда я ходил один на Дальние кочки, я огромную змею видел! Никому ещё такая не попадалась! Рыжая, что паленый солнцем мох, по спине черные точки, а уж толстая – два шага в ширину! А как шипела!

Руфина, вежливо оторвавшись от перекладывания вещей в сумке при разговоре со старшим, недоверчиво улыбалась в ответ:

– Рыжая? Два шага в толщину? Ты меня разыгрываешь, дядя!

– Не веришь?

– Н-н-ууу… не очень.

– Как можно ставить под сомнение слова родного дяди?! Ладно, пожалуй, два моих шага – это я действительно лишку хватил, но один – точно! И зубищи из пасти так и торчат, так и торчат!

– Но, дядь, и один шаг много, это ж какая толщина! – возразила Руфина.

– Если уж не один, то хоть полшага – наверняка! А еще у неё был гребень, острый, как мой нож!

– Ой, полшага – это с мой локоть. Не бывает таких змей. Да и что она могла есть, чтобы стать такой упитанной? И борозду после себя оставляла бы, словно топляк. Я вот сколько хожу, ни разу ничего подобного не видела.

– Лягух небось она ловила. Это редкая змея. Может, вообще такая единственная на всё болото осталась. Хотя, возможно, она была толщиной всего лишь в пол-локтя. Но точно рыжая, – пошел на попятную дядя.