Чтение онлайн

Правда, есть и у нас цельные натуры, в полной мере обладающие свойством, обозначаемым упоминавшимся английским словом integrity. Это, конечно, прежде всего А.И. Солженицын. Личность масштабная, может быть, самая масштабная в России рубежа веков, он трезво смотрит на многое.

При всем том он мало тронут Петербургом ("К императору Петру я тоже почтения не имею") [101] и высокой русской культурой — ее он не знает, не понимает и не приемлет, она для него — каприз, барская прихоть. Это сказывается и на художественности его произведений: как мастер слова он, несмотря на все «расширения», явно уступает презираемому им А.Н. Толстому, действительно беспринципному оппортунисту. Но тот в большей степени, чем А.И. Солженицын, воспитан культурой Петербурга, что обеспечивает ему художественные преимущества перед этим последним. «Нетронутость» Питером вряд ли можно считать преимуществом, это скорее изъян, с которым затруднительно указывать России пути в XXI веке. Указатели А.И. Солженицына явно повернуты назад, а то и вообще в область вымышленного, куда он помещает слишком многое.

Он говорит о себе, что он не националист, а патриот — и кто ж усомнится в этом? Он действительно патриот, причем самого что ни на есть высшего сорта, выше не бывает. Но при всем том и он, будучи высланным, начал учить Запад: что такое свобода, как надо за нее бороться. И не боялся попасть в глупое положение, а надо бы. Понятие свободы у нас как раз «петербургское», не народное. И после Катастрофы практически исчезла сама надобность в свободе. Г.П. Федотов, повидав уже послевоенных эмигрантов из России, писал: "Почти ни у кого мы не замечаем тоски по свободе, радости дышать ею. Большинство даже болезненно ощущает свободу западного мира, как беспорядок, хаос, анархию. Их неприятно удивляет хаос мнений на столбцах прессы — разве истина не одна?". [102]

Эта характеристика удивительно подходит и к такой крупной фигуре, как А.И. Солженицын, для которого слово «плюрализм» — ругательное, а люди, хоть как-то тронутые Петербургом, — «образованцы». И тут он очень созвучен Ленину с его известным определением интеллигенции. Стоит напомнить, что у Солженицына нет иных читателей, кроме все тех же «образованцев». Это они, по его мнению, довели страну до февраля, а потом не видели колючей проволоки, опутавшей страну. Но колючая проволока была не везде, а вот поруганный опустевший православный храм стоял в каждом селе, в каждом городском квартале. И, за редким исключением, никто не видел в этом ничего ненормального, в том числе почти весь обожаемый Солженицыным народ.

При всем том личность он настолько целостная, что этой целостности у него с избытком, она в самоуверенность и упрямство переходит. Иван Ильин писал о таких: "…для философствующего и учительствующего писателя сомнение в состоятельности и верности своего духовного опыта является первою обязанностью, священным требованием, основою бытия и творчества; пренебрегая этим требованием, он сам подрывает свое дело и превращает философское искание и исследование в субъективное излияние, а учительство — в пропаганду своего личного уклада со всеми его недостатками и ложными мнениями". [103]

Для многих третьесортных патриотов Солженицын чуть ли не враг номер один: это он разрушил Советский Союз, во что наш писатель, кажется, и сам верит. Но он все же как-то понимает современный мир, а эти недалекие люди не в состоянии допустить, что кто-то видит мир по-иному. Они пылают ненавистью к Западу и убеждены, что он только и делает, что строит козни против России, и ему удалось расчленить СССР. "Американцы исходят исключительно из своих национальных интересов, им невыгодна сильная Россия как конкурент и они мечтают расчленить и ее, что уже удалось с СССР" (А также: «Курск» потопили, Останкинскую башню спалили, добились сокращения рождаемости в России и много чего еще натворили).

Верно тут только то, что американцы исходят из своих национальных интересов, а вот в чем они состоят — этого наши третьесортные патриоты постичь не в состоянии. Они простодушно наделяют всех своим менталитетом, приписывают всем то, что сделали бы сами, окажись они на их месте. И это находит полное понимание у большинства населения, которое таким людям доверяет куда больше, чем всяким там образованцам.

Отсюда чрезвычайно сюрреалистическая картина мира: как он устроен, в России мало кто представляет. Конечно, тезис "Запад нам поможет", выдвинутый Остапом Бендером, безоговорочно разделять ни к чему. Совсем плохо, когда готовы превратить Россию в банановую республику. Но везде видеть заговоры — многим ли лучше? Между тем мысли о всеобщем (масонском, еврейском) заговоре у нас даже кладутся в основу серьезных документов, что может иметь самые катастрофические последствия.

Эти примитивные умы отнюдь не стыдятся своего невежества. Что, впрочем, бывало и во времена Достоевского, который писал в "Дневнике писателя": "..гордость невежд началась непомерная. Люди мало развитые и тупые нисколько не стыдятся этих несчастных своих качеств, а, напротив, как-то так сделалось, что это им и 'духу придает'". Это про них В.С. Соловьев писал, что если бы мы "их слово о русском народе приняли бы за слово его самосознания, то нам пришлось бы представить себе этот народ в виде какого-то фарисея, праведного в своих собственных глазах, превозносящего во имя смирения свои добродетели, презирающего и осуждающего своих ближних во имя братской любви и готового стереть их с лица земли для полного торжества своей кроткой миролюбивой натуры", и нам "пришлось бы уподобить Россию душевнобольному, который принимает все свои дикие и уродливые галлюцинации за настоящую действительность". [104]

Тут очень отдает паранойей, однако ее норовят выдать за самобытность, о которой столько толкуют и которой так гордятся. Самобытность нередко истолковывают в том духе, что мы не принадлежим ни Западу, ни Востоку — отсюда, дескать, все наши особенности. На самом деле эти "ни… ни" служат для оправдания межеумочного состояния. П.Я. Чаадаев писал: "Говорят про Россию, что она не принадлежит ни к Европе, ни к Азии, что это особый мир. Пусть будет так. Но надо еще доказать, что человечество, помимо двух своих сторон, определяемых словами — Запад и Восток, обладает еще третьей стороной". [105] И пока это никем не доказано.

Между тем у нас с легкостью необыкновенной вещают миру с этой недоказанной "третьей стороны". Если бы речь шла об обыкновенной самобытности — в добрый час, можно даже сказать: "берите самобытности столько, сколько сможете проглотить". Никто на нашу драгоценную специфику и самобытность не покушается — в Европе нет страны без самобытности, ни одна ею не поступалась. Но дело в том, что наша самобытность уж очень специфична. В частности, она включает требование: все должны нами восхищаться, все должны верить по-нашему, должны "удивиться, прийти и поклониться". Нет — значит, они наши смертельные враги, бороться с ними надо. И борются не на жизнь, а на смерть.

Оправданием таких вот нездоровых — и не вполне нормальных — взглядов служит православие. И об этом писал В.С. Соловьев: "Глубокая внутренняя ложь, разъедающая нашу жизнь и могущая погубить нас тою же гибелью, какою погибла Византия, состоит в следующем извращенном рассуждении… "Россия обладает истинною формою христианства — православием, наиболее могущественного и неограниченного государственною властью — самодержавием, и, наконец, своеобразным и превосходным национальным характером; вся наша задача состоит в том, чтобы сохранять, усиливать и распространять эти преимущества, поглощая или подавляя все инородные элементы — вероисповедные, исторические, национальные — в пределах нашей империи; в этом заключается истинная национальная политика, для торжества которой все дозволено, всякие способы обмана и насилия, которые в других случаях вызывают негодование, становятся хорошими, когда служат русскому делу". [106]

Откровенный и разнузданный национализм, расизм, шовинизм и прочие безобразия представлены в современном русском православии куда щедрее, чем до революции. С.Н. Булгаков имел известные основания писать, что эти отвратительные явления цвели"…лишь на задворках русской жизни, в варварстве "истинно-русских людей", "союза русского народа". Но все это были настолько невлиятельно и малокультурно, что никогда не представляло опасности самоотравления расизмом для русского духа". [107] Сейчас ксенофобия вовсе не на задворках, сейчас самоотравление дошло до предела, культуры в нынешнем национализме еще меньше, а вот его влияние растет и не встречает должного сопротивления со стороны официальной церкви. И сама она уже не «российская» даже, какой была дореволюционная наша церковь, а всего лишь «русская» — это название, говорят, ей навязал Сталин.