Чтение онлайн

Через какое-то время было решено, что у второго вратаря плохо обстоит дело с броском. Игроки обступили его кругом, а вратарь должен был бесконечно кидаться за мячом, который в произвольном порядке бросали друг другу игроки. Но вот он упал на землю и вжал голову в шею, будто бы пытаясь избежать удара. В этот момент у него случился спазм какого-то сосуда. Кровь отлила от лица, в глазах у него потемнело, он завалился набок и потерял сознание. Наблюдая за ним, я подумал, что мои упражнения с катящимся по земле мячом — это еще пустяки.

Сейчас от этих воспоминаний у меня теплеет на сердце.

После тренировки в школе Фудзисава я утолял жажду водой и уезжал домой в Дзуси на электричке.

В те времена автобусы ходили редко. Перед тем как отправиться пешком в двухкилометровый путь от станции до дома, я еще раз напивался воды из крана у выхода со станции, собирался с духом и пускался в путь. Кому-то это покажется странным, но, думаю, не ошибусь, если скажу, что водопроводная вода тогда была очень вкусной.

Когда я уставал, то просил хозяев придорожной лавки дать мне напиться из их колодца и, передохнув, продолжал свой путь.

За те годы, что я занимался футболом, я действительно окреп, а моя душа лишилась какой-то части — той, наверное, что соответствовала моему прежнему телу.

И вот случилось то, что является для меня символом тех лет. Впрочем, почему случилось? Произошло то, что должно было произойти.

На поле, как известно, выходит всего одиннадцать игроков, и у меня оставался последний шанс, чтобы попасть в основной состав. Дело в том, что год назад я сломал ногу.

В свое время я записался в секцию летом — перед тем как пойти в восьмой класс. Я не пропустил почти ни одной тренировки. Рост у меня был приличный, удар тоже хороший, и я сразу же получил место защитника, что для восьмиклассника удивительно. В тогдашнем футболе господствовала схема 1-2-3-5, игра строилась по принципу «бей-беги», защитники вперед никогда не шли: получив мяч, они изо всех сил лупили по мячу в надежде, что нападающий сумеет перехватить мяч. Словом, то был футбол прошлого столетия — не то что теперь, когда он напоминает баскетбол: все в защите, все в нападении. И вот для тогдашней схемы мой сильный удар пришелся как нельзя более кстати.

Но год назад мое место в основном составе занял другой парень, и я целый год просидел на скамейке. Правила были тогда другими: заменять во время игры разрешалось только вратаря. Даже если несколько игроков получат травмы — все равно никаких замен. Так что тем ребятам, которые не вышли на поле в основном составе, оставалось или судить на линии, или поддерживать свою команду со скамейки запасных. За игроком закрепляли определенное место, и если он вдруг посередине сезона не получал серьезную травму, никто больше на этом месте сыграть не мог.

В то время единственным официальным соревнованием был чемпионат префектуры, тренировочных встреч проводилось мало. Играли всегда по настоящим правилам, без замен, так что у запасного игрока появиться на поле шансов было немного. Иными словами, ценность игрока основного состава была куда выше, чем в бейсболе или баскетболе.

Парень, у которого, будучи в восьмом классе, я отобрал место защитника, пришел в секцию еще год назад, так что он был уже, можно сказать, ветераном. Так-то оно так, да только тренировки он пропускал часто, а летом, отправившись под палящей жарой на тренировку, он приходил обычно не на стадион, а на пляж.

В то же время у парня был настоящий футбольный дар. Дриблинг у него был просто потрясающий, стоило ему в упражнении «два нападающих против одного защитника» или же «три против двух» присоединиться к нападающим, как у защитников не оставалось никаких шансов.

Но вот каникулы закончились, настала осень, и он вдруг зачастил на тренировки. Все мы, включая нашего капитана, были весьма удивлены. Когда во время упражнения со сменой мест он встал на позицию нападающего, все действия форвардов стали намного осмысленнее. А когда он занял место правого полусреднего, у него стало получаться просто потрясающе — наши лучшие защитники ничего не могли с ним поделать, и каждый раз дело кончалось голом.

В общем, чем ближе были соревнования, тем лучше он смотрелся, и я лишился места в основном составе. Капитан в конце концов распорядился, чтобы правого инсайда — нашего физорга, который был девятиклассником, — перевели в правые полузащитники, а его место занял тот самый парень. А я-то претендовал как раз на место правого полузащитника.

Я этот день до сих пор помню.

Завтра матч, у нас последняя тренировка, и после окончания ее капитан созывает игроков. Глаза у него бегают, когда он — начиная с левого крайнего — объявляет состав на завтрашнюю игру. Когда капитан сказал, что на месте правого полусреднего будет играть тот самый парень, между нами пробежало что-то беззвучное, но вполне ощутимое. Многие, и я в том числе, полагали, что на месте правого инсайда должен играть физорг.

Физорг же отчего-то выглядел совершенно спокойным и слегка улыбался, как будто его все устраивало. Как мне тогда показалось, он заранее знал, что на его месте будет играть тот парень. Капитан наверняка обо всем предупредил его. И тогда я подумал о том, что сбылось ровно через секунду. Физорга поставили играть правым полузащитником вместо меня.

Я играл лучше физорга. Но тот парень играл намного лучше нас обоих. Учитывая все это, капитан отодвинул физорга подальше, и он занял мое место, что позволило ему не уронить авторитет физорга. Я же тогда впервые осознал, какая это неприятная вещь — расстановка кадров по политическим мотивам.

Тот сезон, сидя на скамейке запасных, я искусал себе все губы.

И вот следующей осенью, накануне начала первенства префектуры, стою я себе у штанги и вспоминаю, что произошло год назад. На тренировке было решено, что в команде есть две вакантные позиции — нападающего и защитника. То есть для меня создалась ситуация еще хуже, чем в прошлый раз. Я же по-прежнему боролся за место правого полузащитника, а на эту позицию — из-за увеличения количества новичков и ребят, перешедших к нам из других школ, — претендовало еще аж три человека.

Я все время повторял себе, что если я сейчас упущу свой шанс, то полтора года тренировок снова пойдут насмарку. Мне казалось, что, если я сейчас провалюсь, это будет означать мое полное фиаско — и не только как футболиста. В дальнейшем мне много раз бросали вызов — и в спорте, и во всем остальном, но я не припомню, чтобы мной овладевала такая решимость, — я поставил на кон всего себя, не опасаясь никаких травм.

Итак, на позицию правого полузащитника претендовало четверо. Капитан вызвал меня вторым, и я занял свое место. Нападающие, которые выступали в качестве спарринг-партнеров, разошлись по полю, я отдал мяч одному из них. Я не стал набрасываться на него сразу, сделал вид, что намереваюсь пойти на перехват. И тут я сделал то, чего никогда не делал раньше. Да и потом я почти никогда не прибегал к этому приему.

Юные игроки часто делают скользящие подкаты. Я был полон решимости отобрать мяч — хоть ногой, хоть грудью, хоть животом, хоть чем, но метил-то я не в мяч, а в кость. У меня было такое чувство, что сейчас решается моя судьба — не столько как игрока, сколько судьба вообще. Отчаянная решимость сделала меня страшным.

Испугавшись моего отчаянного подката, нападающий замешкался с обработкой мяча, запутался в ногах и упал. Я тоже оказался на земле, но, пропахав ногой по полю, успел пропихнуть мяч своему защитнику, который немедленно выбил его за боковую.