Солдат империи
Шрифт:
Иван Арефич заходил в храм и, по своему усмотрению, ставил свечи за упокой отца и матери во Вселенскую родительскую субботу, в день поминовения от века усопших поминал боевых товарищей...
К началу 1873 года исходил он город Харьков, считай, вдоль и поперек, захаживал в булочные на Сумской и Старомосковской улицах, на Университетской горке знал магазин, что торговал «азиатскими товарами», а еще на вывеске того магазина пояснение было: «...кавказскими и прочими».
Прогуливался Иван у рынка на Рыбной улице, здесь же, неподалеку, продавали бакалейные товары; не спеша проходил по солидной Сумской улице, бывал на Николаевской площади, что постоянно застраивалась новыми зданиями.
В центре Харькова встречалась все больше чистая публика: чиновники, студенты, гимназисты, нарядно одетые дамы, офицеры, по площади неспешно прохаживался городовой, глядел по сторонам: следил за порядком.
Как-то зашел Иван в бакалейную лавку на Рыбной прикупить чаю, разговорился с отставным солдатом. Рассказал тот отставник, что поселился он в Харькове еще в начале шестидесятых, что жена его умерла несколько лет назад и что теперь живет он совсем один в небольшом домике в Рыбном переулке, где у него комната с одним окном на заросший сорной травой небольшой дворик. От скуки позвал он к себе Ивана попить чайку.
Помнил старик Корнилова и Нахимова по тем временам, когда участвовал в делах у Севастополя, и в полной убежденности доказывал, что «нипочем бы Севастополь не сдали, коли не выцели-ли б англичане Нахимова».
«Нахимов-то, — говорил бывший солдат, — хоть поначалу морскими кораблями командовал, а в Севастополе всему войску был голова, вот англичане в голову ему и расстарались попасть, чтобы, значит, наверняка. А мне тогда же руку покалечило, саженей с двухсот палили, пороха да пуль не жалели....»
Пулю из руки потом вынули, но перебила она какую-то «важную жилу», рука сначала не сгибалась, а потом стала сохнуть. По действующему положению «Об устройстве отставных и бессрочно-отпускных нижних чинов» назначили солдату «трехрублевое в месяц от казны содержание, как не способному к личному труду».
В рекруты попал новый знакомец Ивана в 50-м году, было ему тогда далеко за тридцать, выслуги имел всего пять лет в звании рядового. Прирабатывал он на рынке сторожем — на жилье и косушку кое-как хватало.
Сам инвалид считал себя родом из запорожских казаков, фамилию имел Носаченко, говорил, что так записал писарь еще его отца — от дедова прозвища Носач, тогда-то и пошла фамилия. В разговоре мешал запорожец украинские слова с русскими. Что в Харькове осел, был доволен и имел свой взгляд на его историю.
Утверждал дед Носаченко по такому случаю, что служил когда-то у Гетмана Богдана сотник Харько, вроде как адъютантом; за заслуги подарил Хмельницкий ему землю на берегу Лопани, где и выстроил тот сотник свой, значит, Харьюв хутор...
Расстались Иван и потомок запорожских казаков почти друзьями...
Когда бывал Арефич в центре города, на Соборной площади, обязательно заходил под своды Успенского кафедрального собора. Огромное здание было выстроено за девяносто лет до того, в 1783 году, и создавалось по рисунку знаменитого Растрелли; иконостас храма отливал позолотой икон, лики святых внимательно смотрели на каждого входящего.
Зашел как-то прадед и в Троицкую церковь, что стояла в Троицком переулке, недалеко от Рыбного. Так как достаточно тесно судьба самого Ивана Арефича, его детей и внуков связана именно с Троицкой церковью, расскажем о ней несколько подробней.
Сейчас адрес ее — переулок И. Дубового, церковь — одна из древнейших в городе. Еще в 1659 году стояли на этом месте две деревянные церквушки — Троицкая и Благовещенская. В 1764 году отстроили на их месте каменный храм с тремя куполами и в мае месяце того же года освятили. Небольшая церковь с трубящим ангелом на шпиле колокольни просуществовала девяносто три года.
Прадед же мой посещал тот Троицкий храм, который заложили 7 июля 1857 года «во славу Святой Единосущной и Живительной Троицы»; в основу здания легли два камня с выдолбленными в них крестами из фундамента старой церкви.
24 сентября 1861 года Главный престол во имя Святой Троицы был освящен Макарием, Епископом Харьковским; многие горожане, бедные и богатые, жертвовали на храм деньги и утварь. В часовне в 1866 году «во поминание чудесного спасения Государя Императора при покушении Каракозова» сделали надпись: «Господи, спаси Царя и услыши ны».
Этому храму пришел поклониться я в мае 2000 года.
А в семидесятые годы XIX века, следуя от Рыбной улицы к казармам, заходил в Троицкую церковь Иван с отставником-инвали-дом, Носаченко был постоянным прихожанином этого храма. Уговаривал он Ивана Арефича после отставки поселиться в Харькове, считал, что здесь солдат вполне и работу может найти по душе, и жену по нраву.
На Рождество зашел Иван к старику Носаченко, до того отстояли они в Троицкой службу. За штофом водки и за закуской снова уговаривал приятель Арефьева: «Вижу, здоровьем Бог тебя не обидел, значит, не укатали сивку крутые горки, крепко землю топчешь. Оставайся...»
Прошло время, зима 1872-1873 годов шла на убыль...
Летние учения 1873 года ничем не отличались от предыдущих, за исключением, правда, одного события.
В уезде, где располагался в это время Пензенский полк, были отмечены волнения крестьян. Местные власти восприняли их как возможную угрозу помещикам и общему спокойствию. Может, по этой причине и испросили власти помощи армейских частей.
Командир роты, получив соответствующий приказ, отправил Ивана с двумя десятками солдат к деревне, что находилась в верстах десяти южнее Марефы. Оружия офицер приказал с собой не брать, по такому случаю Арефьев велел своим подчиненным оставить в части и ножи, с которыми те на летних учениях не расставались и снимали их с пояса только на ночь.
Когда подошли к окраине деревни, где их должна была ожидать полиция, Иван увидел толпу крестьян, человек пятьдесят с кольями, кое-где мелькали и вилы. Полицейских, однако, солдаты нигде не заметили.
Положение принимало дурной оборот, просто развернуть свою команду и уйти Иван Арефич не мог: во-первых, этим он нарушил бы приказ, а во-вторых, для молодых солдат — а их в команде оказалось около половины — отступление в первом же «деле» послужило бы плохим уроком.
Крестьяне, чем-то или кем-то настроенные непримиримо, видя некоторое замешательство солдат, с криками двинулись им навстречу.
Иван приказал солдатам держаться плотнее и приготовиться к рукопашной; назвал человек пять наиболее надежных и велел им принять на себя бунтовщиков с вилами — вилы следовало у них отнять, но самим зубья в ход не пускать.