Чтение онлайн

Кстати, из-за створок ворот хорошо видна вся площадь, поэтому свидетелями событий, которые происходили в центре города в дни революции и Гражданской войны, стали и дети, и взрослые Арефьевы, через эти ворота проходили они в свою квартиру, минуя парадную дверь.

Я сфотографировал здание со двора, с «черным» ходом и окнами, потом сравнил снимки со старыми семейными фотографиями начала XX века — все совпадало...

Тепло распрощался я с моими провожатыми, сожалея лишь о том, что, по их словам, разминулся я с внуком владельца банка. Незадолго до того приехал он откуда-то из-за границы, зашел в здание, которое принадлежало когда-то его семье, посидел на ступеньках, ведущих в зал. По лицу взрослого, пожилого уже мужчины текли слезы...

К исходу 1908 года служба Ивана Арефича в должности швейцара подошла к концу, теперь уже не под силу было ему весь день стоять на ногах, встречать и провожать посетителей банка — исполнилось солдату 78 лет.

Чтобы не потерять казенную квартиру, сменил отца на этой должности сын Александр, для чего пришлось оставить моему деду работу переплетчика в типографии немца Адольфа Дарре, что размещалась на Московской улице в доме № 19, там с братом Иваном трудились они с юношеских лет.

В теплые дни выходил Иван Арефич во двор, тащил тогда старший его внук Костя табуретку для деда и скамеечку для себя. Был он единственным внимательным слушателем старика. Вспоминал тот молодые свои годы, службу на Кавказе, дальний путь в Сибирь, боевых товарищей, на память пересказывал присягу и уставы, объяснял, как мог, правила стрельбы.

А Косте все это в охотку, по команде деда управлялся он с метлой, как с ружьем, учился делать выпады и защищаться в рукопашном бою...

С тех пор как покинул он швейцарскую должность, только раз надел Иван Арефич мундир, случилось это в 1909 году, когда отмечали в России пятидесятую годовщину победы в Кавказской войне.

По такому случаю учредили крест «В память пятидесятилетия покорения Восточного Кавказа», на нем даты: 1859- 1909 г.г. и вензеля Николая II и Александра II. Газеты писали, что участников тех событий почти уж не осталось, прадед мой объявлять о себе не стал, а годовщину эту решил отметить по-своему.

Сентябрьским днем, когда вернулся из школы Костя, дед Иван ждал уже его в полной мундирной одежде. Взял он за руку внука, которому не исполнилось еще одиннадцати лет, и отправились они к стрельбищу за Университетский парк. По дороге обогнала их рота Пензенского полка (Штаб его располагался тогда на Екатеринославской улице).

На стрельбище Ивану Арефичу, хоть и был он без погон, отдавали честь солдаты и офицеры. Подошел к деду с внуком поручик, представился. Иван Арефич и себя назвал, как положено...

Стояли они с Константином потом за линией огня, гремели выстрелы, пахло порохом, дед уши затыкать не велел. Костя тогда решил, что дед его слегка глуховат, потому пальба эта ему нипочем. Но был он сильно неправ...

Молодой унтер-офицер, с разрешения командира роты, показал Константину, как правильно держать винтовку и целиться, научил досылать патрон трехлинейки.

Понравилось солдатам, что малец, несмотря на то, что был в чистой одежде, не раздумывая лег на бруствер; в мишень, правда, попал только с третьего выстрела.

Предложили винтовку и Ивану Арефичу, тот взял ее в руки, передернул затвор, но потом сказал: «Сроду я с пятидесяти саженей не промахивался... Глаза уже не те, позориться, сынки, не стану».

Уходя, прошли дед и внук вдоль ротной шеренги, приложив руки к фуражкам. Так простился Иван Арефьев с солдатами своего полка второй раз, теперь уже навсегда.

На обратном пути старался Костя ступать с дедом в ногу, как положено солдату...

Ранней весной 1915 года выйдя живым и невредимым из рукопашной под Перемышлем, с благодарностью вспоминал Константин деда Ивана. Его наставления и опыт помогали добровольцу Первой мировой войны, которому едва исполнилось шестнадцать, уберечься от обоюдоострого немецкого штыка.

В упомянутой уже поездке побывал я в архиве ЗАГСа города Харькова, где очень помогли мне в достаточно сложном поиске необходимых документов отзывчивые и милые сотрудницы этого учреждения.

Теперь многое я мог уточнить в жизни семьи Арефьевых и в XIX, и в XX веке.

В Харькове вспомнился вдруг один эпизод.

Вначале девяностых годов, конечно, XX уже века, принимал я участие в заседании, а может, совещании, некой инициативной группы. Речь шла о создании «Общества Российско-Украинской дружбы...», тогдашний посол Украины в России, Крыжановский, присутствовал на этом мероприятии в здании Мэрии Москвы на Новом Арбате. Свою речь он произнес нарочито на украинском языке, при этом прозвучала у него фраза: «Мы браты, но нэ дру-зи...» Слова эти вызвали у меня, мягко говоря, недоумение. «Это вряд ли», — подумал я тогда.

Здесь, в моем родном Харькове, дружески общаясь с незнакомыми ранее людьми — на улицах, в учреждениях, я вновь убеждался, что крепко ошибался тот незадачливый посол...

Но вернемся к началу XX века.

Шли годы, возраст и болезни все сильнее давали себя знать, но Иван Арефич крепился, никогда и никому по солдатской привычке не жаловался, помогал внуков нянчить, отец помнил его нехитрую страшилку: «Коза-дереза, пол бока луплено, за три копы куплена, забодаю, забодаю!»

К концу февраля 1913 года почувствовал Иван, что жить ему осталось совсем недолго. Качал он на руках крошку внучку, приговаривал: «Танечка, Танечка, не будешь ты знать своего дедушку...» Слова деда мой отец, которому было тогда восемь лет без малого, хорошо запомнил.

1 марта солдат Иван Арефьев умер. В метрической книге можно прочитать запись, сделанную 3 марта (по старому стилю): «Харьковский мещанин Иван Арефьевъ Арефьевъ умер 1 марта 1913 года в возрасте 83 лет... причина смерти — старость».

Знаем мы также, что «исповедовал и причащал моего прадеда Протоирей Николай Соколовский», а 3 марта «совершал погребение Протоирей Николай Соколовский с диаконом Григорием Машориным» на Городском кладбище.

Отпевали старого солдата в той же Троицкой, хорошо известной нам теперь, церкви, где крестили всех его внуков.

Лежал дед Иван в гробу строгий, каким внуки его никогда не видели, одет был, согласно воле покойного, в старый мундир — с памятного 1909 года ни разу не надевал его бывший унтер-офицер. Хранился мундир в сундуке, бабушка Ульяна не давала ему пропасть, время от времени чистила, спасая от моли и сырости, проветривала на дворе.

Тускло отсвечивали золотом при пламени свечей изрядно уже потемневшие галуны.

Все деда жалели, сильнее других убивалась и плакала Ульяна Дмитриевна, не отрываясь глядела на своего Ваню, в таком же мундире почти сорок лет назад впервые увидела она своего суженого.

Могилы моего прадеда давно не существует — оползень тридцатых годов уничтожил ту часть харьковского городского кладбища, где хоронили в начале XX века.

Но осталась фамилия, которую носит шестое уже поколение...

И осталась память.

Январь 2000 — январь 2003

Москва—Харьков—Москва

СОДЕРЖАНИЕ

Борис Васильевич Арефьев

Солдат империи