Чтение онлайн

Наше общение тет-а-тет было прервано появлением Энди. С ним шла медсестра, которая принесла мне различные бутылочки с дезинфицирующими средствами. Удивительно, но мне снова захотелось побыть одному, чтобы переварить всю полученную информацию и попытаться осмыслить ее — понять, почему и как все это произошло.

Повернувшись к Энди, я сказал:

— Так, приятель, отведи меня в ванную, а я потом наберу себе воды и добавлю туда эти средства.

Я намеревался уничтожить вшей и всех остальных паразитов, которые могли завестись на моем теле за все это время. Час отмокания в ванне был как раз тем, что нужно было моему избитому и измученному телу.

Энди остался, чтобы помочь мне забраться в ванну, а затем исчез, отправившись на разбор. Я погрузился в обжигающе горячую воду, красную от дезинфицирующих средств и химикатов. Первое мытье за два с лишним месяца было абсолютным блаженством. При первом же погружении вода стала почти черной от грязи и копоти, а с нижней стороны ноги, там, где вышла пуля, оторвалась огромная пробка. Я трижды спускал и набирал воду в ванну, пока она не стала кристально чистой, и был уверен, что все паразиты, которые нашли приют на моей персоне, исчезли.

Через час, обмотав полотенце вокруг талии, я на колесиках вернулся в свою палату и надел принесенную мне новую одежду. Мое выброшенное желтое тюремное одеяние лежало у изножья кровати — скомканная куча дешевого, дурно пахнущего тряпья. Я было подумал выбросить его, но, возможно, лучше было бы сохранить его как пронзительную памятку, напоминающую обо всем, что произошло за последние несколько месяцев, поэтому сложил форму в полиэтиленовый пакет и поставил рядом с кроватью — в тот момент я не был уверен, нужно ли мне напоминание о прошлом или нет.

Через семь недель после первой операции мне наконец сняли с лодыжки швы. Несмотря на то, что я так отчаянно ждал новостей: «Как скоро все заживет? Смогу ли я снова бегать? Каков будет конечный результат?» — ничего из этого не прояснилось; все покажет только время. Что касается моей руки, то она зажила хорошо, несмотря на то что иракцы даже не удосужились ее обработать. Там, куда попала пуля, остался лишь блестящий розовый шрам.

Последующие дни были заполнены разборами случившегося, всевозможными тестами, объяснениями и описаниями, звонками родным и близким и бесконечными порциями великолепной сытной пищи.

Сами «разборы полетов» проходили в течение первых 36-ти часов, и с каждым часом прессинг из Херефорда касательно передачи информации о действиях патруля только нарастал. Пока они проводились, на заднем плане маячил гарнизонный психиатр, мечтавший поскорее добраться до нас и специально прилетевший из Великобритании с намерением максимально использовать предоставившуюся возможность «поизучать» посттравматическое стрессовое расстройство.

С самого начала я дал понять, что не имею ни малейшего желания общаться с психиатром. Насколько я понимал, то, что я чувствую и о чем думаю, — это не его дело. Единственный психологический разбор, в котором я нуждался, можно было провести с несколькими близкими приятелями за пинтой пива в местном баре. Именно этого я и хотел, и именно об этом я дал ему понять. После нашей первой беседы, которая длилась всего пять минут, больше он меня не беспокоил.

Именно в это время мы наконец получили подтверждение о судьбе Легза, Винса и Боба. Легз и Винс действительно погибли от переохлаждения, а Боб умер от единственного огнестрельного ранения в верхнюю часть груди. Их гробы были отправлены в Саудовскую Аравию, а тела хорошо подготовлены и забальзамированы иракцами. Оттуда их переправили прямым рейсом в Великобританию для опознания родственниками и проведения вскрытия. Новость привела меня в замешательство: здесь и сейчас я был в восторге от своего освобождения, а в следующую — испытывал чувство вины за то, что так радовался, тогда как мои товарищи погибли. Хотя я всегда знал, что, скорее всего, они не выжили, но пока они числились пропавшими без вести, всегда оставался небольшой шанс, что их просто не заметили и они томятся в каком-нибудь госпитале или тюрьме в Ираке. Теперь эта тщетная надежда была окончательно развеяна.

Все военнопленные становились беспокойными. Их ждали друзья и семьи, которые в некоторых случаях месяцами не получали вестей о своих близких. Прошло совсем немного времени, и нетерпение переросло в гнев.

Учитывая это, кто-то наконец опомнился и приказал выпустить «Боинг-727». Было проведено достаточно тестов и написано достаточно объяснительных. Психиатру велели паковать чемоданы, а все дальнейшие беседы могли подождать. Пора было возвращаться домой.

Погода в Англии была настолько плохая, что земля появилась только перед самым приземлением. Дождь захлестывал самолет со всех сторон. «Боинг-727» включил реверс и лайнер вздрогнул, пытаясь остановиться. Снова выглянув в окно, где мелькали асфальт и здания, я заметил два полковых вертолета «Аугуста-109», стоявшие наготове и ожидающие, чтобы доставить нас обратно в Херефорд. Пилот 727-го проигнорировал терминал и, маневрируя, подкатил самолет на расстояние 50 метров к месту, где стояли вертолеты. Пересадка с самолета на вертолет была завершена в считанные минуты, и внезапно мы оказались на последнем этапе — финальном 20-минутном перелете обратно в Стирлинг Лэйнс.

Я сидел на краешке стула, вытянув перед собой костыли и ногу, и блуждал взглядом по скудно обставленной комнате. В противоположном от нашего места конце стоял огромный полированный стол. Стены украшали лишь редкие мемориальные доски, картины или памятные вещи. Я не должен был нервничать, но ощущение того, что мне уже доводилось бывать в подобной ситуации, в таком же кабинете и перед человеком в таком же звании, явственно витало в воздухе. Пришлось заставить себя вспомнить, что я нахожусь на дружественной территории.

— Добрый день, ребята, — из невидимого дверного проема, одетый в свою камуфляжную форму с синим полковым ремнем, целеустремленно вышел командир Полка. Крупный мужчина ростом более 6 футов [70] с непокорной копной черных волос, он направился к тому месту, где мы сидели. Я начал было подниматься вместе с Энди, Динжером и Мэлом, но он настоял, чтобы я остался сидеть, пока он пожимает нам руки.

Из двери, через которую входили мы, появился помощник с подносом, на котором стояла бутылка шампанского и пять высоких тонких бокалов. Поставив поднос, человек незаметно исчез, закрыв за собой дверь кабинета. Отодвинув стул, чтобы сесть в противоположном углу, полковник произнес свою вступительную фразу, которая будет жить со мной до конца моих дней:

— Итак, джентльмены, прежде чем мы начнем, я хочу, чтобы вы все знали, что вас не собираются отдавать под трибунал.

В комнате установилась оглушительная тишина, кровь отхлынула от моего лица, и я почувствовал, что при этих словах у меня отваливается челюсть. О чем, черт возьми, он говорил? Военный трибунал? Я внимательно посмотрел на человека, чтобы понять, не шутка ли это, но он просто смотрел на меня в ответ, не проявляя никаких эмоций. Я бросил быстрый взгляд на остальных, у которых на лицах было написано такое же недоверчивое выражение. «Он, видимо, нас разыгрывает, — подумал я про себя. — Этот парень даже представить себе не может, через что мы прошли!»

Командир полка подошел к маленькому столику и начал наливать шампанское, передавая каждому из нас по очереди бокал так, как будто того, что он только что сказал, не было. Когда все было готово, он поднял бокал, поднял тост за наше возвращение и выпил. Остальные, несколько шокированные происходящим, последовали его примеру.

Когда я пригубил свой бокал, в моей голове промелькнули воспоминания о прошедших неделях. Образы страха и боли от выстрела, побоев, одиночества в тюремной камере, чувства отчаяния и сомнений, образы Боба, Винса и Легза. Бокал коснулся моих губ, но я так и не выпил.