Чтение онлайн

Безусловно, фон Манштейн никогда не нарушал присяги. Он сохранял верность кайзеру, Эберту, Гинденбургу и Гитлеру, точно так же как он теперь соблюдал верность Аденауэру. Он оставался верен, пока ход событий не освобождал его от принесенной клятвы. И пусть тем временем все в мире пойдет прахом. Трижды наблюдал я его деятельность: в рейхсвере, в вермахте и теперь в качестве советника бундесвера. Случайность это или система? Чьим интересам служили фон Манштейн и прочие генералы? Разве дело не заключалось неизменно и стремлении захватить чужие страны и богатства их недр, в достижении экономических целей? А крупная индустрия? Она снабжала оружием Вильгельма II и Гитлера, получала барыши на каждом снаряде, каждой бомбе, на каждом убитом в последней войне, а теперь она же вооружает бундесвер. Разве теперь не фигурируют те же самые фирмы и фамилии?

Совсем иначе обстоит дело с командиром дивизии генералом фон Зейдлицем. Правда, он человек той же армии, но солдаты на передовой видели его чаще, чем господа в штабе. Однако не этим одним определяется различие. Зейдлиц также служил кайзеру, Веймарской республике и Гитлеру. До Сталинграда. Тут-то генерал стал самостоятельно мыслить и действовать. Он потребовал дать согласие на капитуляцию, прекратил огонь на своем участке фронта и разорвал присягу, когда понял, что продолжать служить Гитлеру — значит совершать преступление перед немецким народом. Его деятельность в Национальном комитете «Свободная Германия» представляла собой борьбу против фашистской Германии и тем самым за возрождение Германии. Ему, наверно, нелегко дался отказ от предубеждения против коммунизма, но генерал фон Зейдлиц не считал возможным уклониться от выполнения своего долга перед своими солдатами и своим народом. Теперь его обвиняют в измене и нарушения присяги именно те генералы, которые призывали «держаться до конца». Эти узколобые подхалимы, неспособные самостоятельно мыслить, шедшие за Гитлером вплоть до самой последней груды развалин, они осмеливаются присваивать себе роль судей над человеком, который противостоял Гитлеру!

Два командира, сыгравшие роль в моей жизни — в войне и мире, — были для меня символом двух различных путей. Оставаться ли мне вместе с Манштейном или следовать примеру Зейдлица?

Мне уже больше не нужно было долго взвешивать аргументы и контраргументы. Я принял: решение действовать в согласии со своей совестью, а все, что этому противоречит, всяческие предубеждения отбросить в сторону во имя высшей ответственности и при ближайшей благоприятной возможности переселиться в Германскую Демократическую Республику. Теперь передо мной стояла ясная цель, я как бы снова обрел подлинное дело. Мучительные раздумья пришли к концу, сомнения рассеялись.

С совершенно новым, жизнерадостным чувством бродил я по лесам. Погода казалась мне более приятной, люди — более приветливыми, а жизнь — более привлекательной. Я должен был сдерживать себя, чтобы не поделиться с кем-нибудь принятым мною решением. На мои планы уже не могло повлиять то, что я еще не видел собственными глазами ГДР. Осуществление моего плана зависело теперь лишь от выбора подходящего момента.

Сначала я поехал обратно в Карлсруэ. Когда я снова явился на службу, встретивший меня майор посмотрел на меня с удивлением и сказал не задумываясь:

— Ну, лечение пошло вам на пользу.

В бундесвере с самого начала ощущался недостаток в военных врачах. Во многих гарнизонах штатские врачи наряду с частной практикой оказывали медицинскую помощь и военнослужащим. В результате обслуживание происходило по конвейеру. Вряд ли удалось бы наладить санитарную службу, если бы не было старых унтер-офицеров с соответствующим опытом.

Один-единственный врач обслуживал в гарнизоне наш штаб вместе с подразделением связи и огромным числом мелких воинских частей. Наконец прибыл второй врач, к которому я и обратился, чтобы пройти обследование после курса лечения. Он был родом из Саксонии.

Д-р Тверсник был спокойным, рассудительным человеком; в дальнейшем мы с ним иногда встречались и частным образом. Он играл в шахматы, и — что было для меня важнее — он прибыл «оттуда».

Сначала он был весьма сдержан в разговоре — он еще не обжился как следует, но позднее оттаял.

— Доктор, какова там, собственно, жизнь, в Зоне?

Я должен был так сформулировать вопрос, чтобы не было повода для ложного истолкования моего интереса. Он дал именно такой ответ, какой, пожалуй, дал бы каждый находившийся в его положении.

— Какая там может быть жизнь? Плохая, конечно.

— Вы голодали?

— Нет, этого я не могу сказать. Верно, многого не хватает, но голодать нам не приходилось.

— Вы, как врач, мало зарабатывали?

— Нет, нет. Наоборот.

— А машина у вас была?

— Я бы не мог без нее обойтись при посещении пациентов.

— У вас была большая практика?

— О да, у меня было больше пациентов, чем даже хотелось. Надо вам сказать, что там, на той стороне, еще нет достаточного числа врачей. Еще пройдет некоторое время, пока подрастет смена, подготовленная в университете.

— Так чем же вы были вообще недовольны?

Д-р Тверсник углубился в изучение фигур на — доске,. но тем не менее не сделал очередного хода. Наконец он поднял на меня глаза и откликнулся на мой последний вопрос:

— Я готов вам объяснить. Мы должны были получить новую квартиру, но дело тянулось, Нас все кормили обещаниями. Вот однажды вечером в пивной я выражал возмущение и даже бранился. Ночью раздался телефонный звонок.. Меня предупредили, что есть намерение меня арестовать. Тотчас после этого мы упаковали вещи и выехали в Берлин. Там мы оставили нашу машину на улице и вылетели из Темпельхофа в Западную Германию. Вот и все.

— Только потому, что вы возмущались задержкой в получении квартиры, вас должны были арестовать? А почему вы не обратились в ведомство по жилищным делам?

— Это не имело никакого смысла.

— Вы полагаете, что вам, как врачу, не предоставляли квартиру намеренно, для того, чтобы вызвать ваше раздражение?

— Конечно, нет, но я очень громко бранился в пивной, кто-то подслушал и передал дальше. К счастью, меня предупредили, не знаю кто, голос был мне совершенно незнаком. Но это ведь и несущественно.

Это было как раз весьма существенно, но я сумел это выяснить гораздо позже.

Я никак не мог понять, почему врач из-за такого глупого эпизода отказался от своей практики, и продолжал допытываться:

— Была ли у вас какая-нибудь другая причина переселения, на Запад? У вас не хватало лекарств, вы встречали помехи в вашей профессиональной деятельности?

— Да нет, на это не приходилось жаловаться. Совершенно между нами: нам жилось хорошо, передо мной были открыты все возможности. Решающую роль сыграла моя жена. Ее привлекала жизнь на Западе. Вы понимаете: нейлоновые чулки, блузки, пуловер, духи, лимоны и бананы. Вот мы и уехали после телефонного звонка. Нам было нелегко все там оставить. Конечно, со временем мы снова обзаведемся одеждой, мебелью, машиной и всем прочим, но есть такие личные вещи, которые другими не заменишь. С этим надо примириться.

Наступила пауза в беседе. Я внезапно представил себе, как я тоже отправлюсь в путь, в неизвестность, брошу все свое имущество, откажусь от хорошо оплачиваемой должности, от привычного круга занятий и жизни.

Д-р Тверсник нарушил ход моих мыслей:

— Я объявил «гарде». Ваш ход!

Своим последним ходом он создал угрозу моему ферзю, но не заметил, что одновременно у меня образовались лучшие шансы. И прежде чем взяться за своего коня, я еще спросил его:

— Скажите, доктор, а пациенты вас, собственно говоря, любили?