Солдат
Шрифт:
Чтобы наблюдать за ходом боевых действий, я решил вместе с парашютистами долететь до места выброски десанта на легком самолете, который мог бы совершить гам посадку. Моим пилотом был Джордж Линч — старый боевой пехотинец, перешедший в авиацию и ставший самым умелым, храбрым и хладнокровным из всех известных мне пилотов легкой авиации.
Мы вылетели очень рано, без прикрытия, чтобы на своем тихоходном самолете достичь места высадки раньше прибытия туда транспортных самолетов с первыми эшелонами десанта. На высоте около 1000 метров мы были недосягаемы для огня стрелкового оружия. Долетев до места, наш самолет начал кружиться над районом выброски как раз в тот момент, когда подошли первые эшелоны Tiecan га.. Выброска была произведена успешно. Со времени второй мировой войны наше мастерство заметно повысилось. Теперь на больших грузовых парашютах мы сбрасывали виллисы и 105-льч гаубицы — более тяжелые орудия, чем те, которые когда-то сбрасывали в Европе.
Когда десант приземлился и начался бой, я приказал Линчу вести самолет на посадку. Джордж выбрал узкую грунтовую дорогу и снизился, чтобы осмотреть ее. Мы вполне могли наскочить на зарытую мину, а такого желания у нас, разумеется, не было. Но ни на дороге, ни на обочинах не было никаких признаков мин, и мы стали делать последний круг для захода на посадку. К этому времени дорогу заполнили парашютисты, с любопытством разглядывавшие нас. Снизившись, мы жестами попросили их убираться с дороги, но они не уходили. Мы сделали еще один заход, ругая парашютистов на чем свет стоит, но они только весело махали нам в ответ. После пяти заходов я разозлился не на шутку. Наконец, кто-то догадался, что мы собираемся приземлиться, дорогу освободили, и мы пошли на посадку. Коснувшись земли, самолет покатился по неширокой дороге с выпуклой проез- • жей частью и узкими обочинами, за которыми проходила водоотводная груба. Й вылез из самолета и приказал Линчу найти где-нибудь место для машины.
Вскоре около меня стали падать редкие мины, и я вернулся на дорогу. А Линч чувствовал себя, как на охоте. Он рвался в бой и радовался ему, как и Уолтер Уинтон — мой доблестный адъютант, приземлившийся неподалеку на другом легком самолете. То там, то здесь вспыхивала стрельба. Я и сейчас по-мню тот подъем духа, то внезапное обострение всех чувств, которые приходят к человеку в разгаре боя. Приятно было снова оказаться в деле, в гуще атакующих десантникоз. И Линч, и я испытывали одинаковый восторг, когда раздался первый винтовочный выстрел, а потом стали приближаться разрывы мин,— до тех пор, конечно, пока они не приблизились вплотную.
Спустя много месяцев, когда в Мунсанни начались переговоры о перемирии, моя палатка оказалась около дороги, на которую мы с Линчем приземлились в день высадки десанта.
Во время нашего наступления на север произошел один случай, о котором мне хотелось бы рассказать. В начале марта я находился в передовом батальоне 1-й дивизии морской пехоты и, стоя на заснеженной насыпи у грязной, размокшей дороги, смотрел на колонну, двигавшуюся на север, к полю боя. Как раз подо мной устало плелся изможденный моряк с радиостанцией па спине.
V."- *• Г-* .
; I
V.
к
/
S'
I
t /
Шнурок одного ботинка у него развязался и тащился по снегу. Другой ногой ои наступал на шнурок и на каждом шагу, спотыкался. Я видел, что если он наклонится завязать ботинок, то уже не сможет подняться. Моряк остановился и что-то сказал. Позже мне говорили, что он обратился к своим товарищам со словами: «Эп, кто из вас, сукины дети, завяжет мне ботинок?»
Я не разобрал его слов, да если бы и разобрал, мое' намерение не изменилось бы, так как в корпусе морской пехоты такое обращение является признаком^дружеского расположения. Я понял только одно: ему необходима помощь. Моя нерешительность продолжалась одно мгновенье, а затем я съехал с насыпи к его ногам, встал на колени и завязал ему ботинок. Позже, когда об этом случае сообщили в Штаты, нашлись люди, которые восприняли мои поступок как театральный жест. Но это было совсем не так: я искренне хотел помочь солдату-фронтовику» попавшему в беду. Кроме того, обо мне говорили, что гранаты на перевязи у груди я носил только ради рекламы, как генерал Паттон — пистолеты с покрытыми перламутром рукоятками. Но и в этом не было ни крупицы правды. Я носил гранаты исключительно для самозащиты, ибо еще в Европе убедился, что человек с гранатой в руке всегда может найти выход из самого трудного положения. В Корее я тоже твердо решил, что если во- время разъездов по линии фронта я попаду в опасное положение, то не сдамся без боя.
Никогда еще американский флаг не развевался над армией более гордой и крепкой, более смелой и боеспособной; чем 8-я. Она была великолепной боевой единицей, способной выполнить любую задачу, которую перед ней поставят. Как военные, так и государственные деятели еще долго будут спорить о том, мудро ли было останавливать наступление этой славной армии при первых слухах, что красные готовы запросить мира. По-моему, теперь бесполезно гадать о том, что произошло бы, если бы наступление продолжалось. Будь у нас в то время приказ выйти к р. Ялуцзян, мы бы его выполнили, если бы правительство согласилось заплатить за это новыми убитыми и ранеными. С чисто военной точки зрения такая операция, по-моему, стоила этих жертз, так как наступлением до рубежа рек Ялуцзян и Тумыньцзян удалось бы очистить от китайцев всю Корею. Правда,
значительные силы их продолжали бы стоять перед нами за этими реками. Прижав противника к его главным базам снабжения в Маньчжурии, можно было значительно укоротить его коммуникации, но одновременно нам пришлось бы намного удлинить спои пути подвоза и увеличить протяженность своего фронта со 180 до 670 кило- метров. Согласился ли бы наш народ содержать армию, необходимую для такого расширенйя фронта? Одобрил ли бы он паше наступление в глубь Маньчжурии — в сердце великого азиатского материка, в эту бездонную яму, куда можно поместить все армии свободного мира и где их легко 'рассеять и уничтожить? Я сомневаюсь в этом.
Я не знал о решениях „совещаний, которые происходили в то время в США, но ясно понимал, что политическая выгода, которую мы получили, отогнав китайцев в их логово,' нс стоит нашей крови. Этот вывод я считал совершенно правильным.
Мы продвигались на север с полумиллионной армией!* Китайцы, лихорадочно подбрасывавшие подкрепления споим отходящим на север войскам, к моменту переми-. рия превосходили наши по численности, по-видимому, на . три четверти миллиона. Зная, как высок боевой дух кашей армии, я был твердо убежден, что мы могли бы гнать китайцев и дальше на север, вплоть до перешейка полуострова. Вместо этого мы остановились на самой, как считаю, выгодной линии фронта, линии, которую, я уверен, армия Корейской республики 29 сможет теперь удержать самостоятельно.
Однако ненастным вечером 11 апреля 1951 года мне и в голову не приходила мысль о возможности перемирия и мирных переговоров. В это время я вместе с министром армии Фрэнком Пэйсом, совершавшим инспекционную поездку, был в передовых частях. Шел снег. Один журналист — имени его я не помню, но его лицо еще живо u в моей памяти — подошел ко мне и протянул руку.
— Ну, генерал,— сказал он,— полагаю, вас можно
поздравить.
— С чем?
Теперь настала его очередь удивляться, г
— Вы хотите сказать, что ничего не знаете? — спросил он.
— Чего не знаю? О чем вы говорите?
Журналист не ответил, а молча повернулся и отошел. Я взглянул на Пэйса, но тот не подал вида, что слышал наш разговор. Поздно ночью па своем КП я получил срочную телеграмму. В ней сообщалось, что президент Трумэн освободил генерала Макартура от командования и назначил меня на его место. В течение нескольких часов и был главнокомандующим, даже<не подозревая об этом.