Чтение онлайн

Это был сильный аргумент. Через полтора-два часа окончательно загнанная четверка приволокла складываемые в отдельную кучу последние стволы.

Получилось весьма неплохо. С пяток «буров», китайский ручной пулемет калибра 7,62 мм, два АКМ — также китайского производства и двенадцать «выстрелов» к противотанковому гранатомету. Правда, самого гранатомета не было, но сия деталь уже не столь важна — два дня тому назад шестая МСР захватила в другом селении три или четыре РПГ, но без БК. Как раз — полный комплект.

Офицеры роты и штаба искоса поглядывали на комполка — кажется, пронесло. Когда все было окончено, он опять построил добытчиков перед собой. Выразив всем благодарность, подполковник, потрепав Пономарева по плечу, даже вроде как перед ним извинился:

— Ты уж прости меня, лейтенант. Сам понимаешь — война есть война! (К слову, в армии офицер, делающий просто замечание военнослужащему в присутствии его подчиненных, не только изменяет неписаному закону офицерского братства, но и впрямую нарушает конкретную статью воинского Устава, и подобные случаи крайне редки даже по отношению к сержантскому составу).

И когда уже казалось, что все окончилось благополучно, Смирнов сделал последний мастерский ход.

Наметанным глазом выхватив из группы Сашу, он похлопал его по щеке и спросил:

— Ну что, солдат, смотрю ты первый раз в боях?

— Так точно, товарищ подполковник!

— Ну и как он, Пономарев?

— Толковый боец, товарищ подполковник…

— Молодец! Как фамилия, воин? — У Саши даже в голове зашумело. — Рядовой Зинченко, товарищ подполковник!

— Запомню, запомню… А по имени как, рядовой Зинченко?

— Александр, товарищ подполковник!

— Ну ладно, Саня, коль уж все так обошлось, ты скажи своему командиру: вы этого выродка, — полкач мотнул головой в сторону трупа, — на р-раз вырубили?

— На раз, товарищ подполковник! — чуть не вскрикнув, радостно ответил Саша. В ту минуту он прямо-таки обожал этого подтянутого, прекрасно и по-своему элегантно экипированного, всесильного и сурового, но справедливого офицера. Эталонный командир… О! Как он потом себя проклинал…

— Ну вот! — весело улыбнувшись, сказал Смирнов. — А Пономарев говорит, что сорвался. — От благодушия на его лице и намека не осталось, перед солдатами вновь стоял холодный и жесткий, всем до энуреза привычный подполковник Смирнов. — Да?.. Пономарев?! — и, многообещающе подмигнув лейтенанту, направился к своей КШМке. На полдороге остановился и, выполнив то ли удар милосердия, то ли контрольный выстрел, обратился к командиру четвертой мотострелковой:

— Рядовой, как его… Зинченко, кто по специальности?

— Механик-водитель, — скривившись, словно от оскомины, нехотя ответил ротный.

— А почему с пулеметом бегает?

— Штаты, товарищ подполковник.

— «Штаты!»… — перекривил офицера комполка и, повернувшись к начальнику штаба, приказал:

— Рядового Зинченко перевести в роту связи! — Усмехнувшись, добавил: — На мою

машину!

— Товарищ подполковник! — развел руками старлей. — И так некомплект! Куда еще!

— Ну, не хватает людей — нарожай!

Прихватив в качестве охраны первый взвод, полкач укатил на своей КШМке восвояси.

Вполне возможно, приказ Смирнова так бы и остался пустым звуком, но НШ, многоопытный, пожилой и добрый мужик, прекрасно понимал, в какое положение поставил рядового Зинченко комполка. Посему он без всяких церемоний, усадив Сашу в штабной БТР, сказал ротному:

— В полк вернемся — с переводом не затягивай, — И, лукаво улыбнувшись, добавил: — У нас сейчас как раз ни одного пулеметчика — одни майоры с пукалками! Черт знает что…

Пока солдатня заканчивала шмон и укладывала в машину найденное оружие, к покойничку — а местные уже успели подвязать платочком челюсть, стянуть меж собой большие пальцы рук и ног и усадить над почившим какого-то жалкого, отгонявшего веткой мух дедка — подошел начальник особого отдела части. Профессионально ощупав у трупа основание черепа и шейные позвонки, он ухмыльнулся, покачал головой и небрежно задрал ему рубаху на грудь. Чуть ниже солнечного сплетения уже начал синеть огромный лилово-бордовый кровоподтек.

Еще в течение часа, чуть ли не разрушив все стены и сараи, четвертая мотострелковая потрошила усадьбу убитого, но так ничего там и не нашла.

Вечером, после «прогулки» в Хоксари, впервые по отношению к Саше прозвучало страшное, убивающее наповал слово — «стукачек».

Каждый понимал, что стать или даже прослыть осведомителем означает незамедлительную и позорную моральную смерть; и, тем не менее, стукачи были. И более того — их было много, так много, что в каждом подразделении их насчитывалось по несколько штук. Всякий обладающий властью офицер или даже прапорщик вербовал, и небезуспешно, собственную «агентурную сеть». Стукачами, или как еще их тогда именовали — «заложниками» (от слова — заложить) — становились по разному. Тут весьма показательно, как сделали осведомителями Тортиллу и Пивоварова.

Тортилла пришел в подразделение из иолотанского карантина. В первые же часы службы его приметил видящий людей насквозь гвардии старший прапорщик Старчук. Через пару дней он вызвал Тортиллу к себе в каптерку и порасспросил про жизнь. Угостив молодого солдата чаем и пожалев сиротинушку, а тот и правда был сирота — дед с бабкой воспитали, он в два счета расположил к себе не отягощенного интеллектом, но по-крестьянски расчетливого и хитроватого парня.

А сверх того, пообещав место каптерщика (сразу поставить на столь блатную должность душару мудрый дед, конечно же, не мог) и дембель с нулевой партией, старшина роты до конца афганского срока получил в свое распоряжение верного и преданного, лижущего барские сапоги с поскуливанием стукача-энтузиаста.

К чести старшины, он почти никогда корыстно не использовал полученную информацию — он в ней просто не нуждался. В четвертой мотострелковой старший прапорщик и так имел полную и ничем не ограниченную власть. Но все взятые на себя обязательства по отношению к своему стукачку он выполнил сполна: Тортилла последние полтора года службы занимал должность каптерщика и убыл домой в самой первой, «нулевой» партии. И это, учитывая, что Хозяин дембельнулся на полгода раньше!

Единственное, что подвело «дытынку», так это усугубленная общей умственной недостаточностью природная жадность. Он бы так и просидел в углу каптерки, втихаря постукивая на братишек, если бы не неуемное желание отсосать от всех титек сразу. Тортилла параллельно стал нашептывать на ушко ротному и замполиту, а когда в подразделение прибыл Пономарев, то в течение недели сделался его персональным денщиком со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Вот тут-то и прокололся. Больше всех в четвертой мотострелковой он невзлюбил, а следовательно, и закладывал тандем Шурик-Гора, чем весьма усложнял жизнь последнего. А взводный, хоть и недолюбливал холуев и стукачей, да к тому же сразу в одном лице, все же охотно пользовался его услугами.

И тут перед лейтенантом встала дилемма: с одной стороны, никому так не перепадало от него, как Горе, а с другой, он всегда вынужден был держать его под рукой — не с тупым же Тортиллой в кишлак лезть?! Поэтому, забывая о былых распрях, в горах они работали, как правило, вдвоем. Чувствуя какие-то моральные обязательства по отношению к своему напарнику, командир взвода однажды недвусмысленно тому намекнул о причинах его постоянных «залетов». А под конец в самых изысканных выражениях настоятельно посоветовал «попридержать язычок».