Чтение онлайн

Загорланили в отчаянии романовские:

— Зеленый ишо учить-то!

— Зеленый? А ну, выходи сюда, кто это сказал! — Тереха рванул на себе гимнастерку. — Я полный кавалер! Руку там оставил. А за што?

— Верна-а-а!

— Трудяга вечный!

— Долой войну!

— Тихо! — на телеге, рядом с Терехой, встала учительница. Звонко, как на уроке, сказала:

— Война не нужна ни крестьянам России, ни рабочим! Вот здесь, среди вас, стоят десятки сирот… Кто еще хочет быть убитым или осиротеть? Кто хочет гибели сыновей, братьев, отцов? За чужие интересы, за интересы богачей и шкурников?

В переднем ряду заплакала женщина. Вопль ее всколыхнул толпу:

— Никто! Никто!

— Долой их, сукиных сынов!

— Товарищи! — это слово прозвучало в Родниках в первый раз. — Предлагаю принять резолюцию: «Настоящая европейская война начата царями и классом капиталистов. Трудовому народу война не нужна. Долой империалистическую кровопролитную бойню!»

— Долой! — кричали в толпе. — Хватит, попроливали нашей кровушки!

— Правильно, Александра Павловна, — шептал себе под нос стоявший в передних рядах Иван Иванович.

— Нет! Погодите! — Колька опять вскочил на телегу. — Так дело не пойдет! Не верьте тем, кто продает Россию! Не верьте немецким шпионам!

— Сам ты немецкий шпион, курва!

— Брехня все это!

— Давай за резолюцию!

Занялись Родники. Разломилась ржаная коврига на два ломтя. Но, как ни бились Саня с Терехой, все-таки резолюцию по большинству голосов провести не могли: бедняков на сходе было мало, а середняк молчал. И в земскую управу избрали тех, кого намечал Колька. Все вроде осталось так, как было. Только не совсем так.

Уединившись с отцом в конторку, поручик Николай Сутягин сказал:

— Этого безрукого опасайся. Он на все пойдет. Неплохо бы его совсем… — Колька провел пальцем по горлу.

— Ничего. Ничего. Обретается, — обещал писарь.

Ночью Колька уехал.

Гришка Самарин женился незадолго до схода на писаревой Дуньке. Хотя немножко придурковата и ряба была Дунька и постарше немного Григория, но он радовался. С лица воду не пить, а стать зятем Сысоя Ильича — в добрые люди выйти. Перед свадьбой сводил его писарь в свой потайной подвальчик, показал два кожаных саквояжа, сказал: «Твои». — «А что в них-то?» — полюбопытствовал Гришка. «Деньги. Серебро». — «А сколько?» — «Шесть тыщ». — «Ну, раз мои, — заторопился Гришка, — так уж я заберу их к себе, стало быть». — «Забирай». — Глаз у Сысоя Ильича блеснул волчьим блеском, но перечить зятю скрепился. Не хотелось скандала. Поздним вечером увез Гришка саквояжи, на своем подворье спрятал.

Вскоре после свадебных гулянок он разругался с женой. И потом все пошло колесом.

— Ворона ты желторотая, — вставая утром, говорил Гришка и брезгливво смотрел на Дуньку, — не видишь, хлеб-то сожгла!

— Заткнись, идол! — отвечала Дунька. — Подумаешь, какой барин. Давно ли куски собирал, а сейчас куды там… чистый граф! Хлеб сожгла!

Гришка багровел от злости, подходил к супруге с кулаками, грозил:

— В морду захотела, ржавчина проклятая!

Дунька испуганно глядела на него и начинала выть:

— Вышла за окаянного… Лучше бы век в девках сидеть, издеватель!

Однако о ссорах не знали даже соседи. Появись только кто на дворе — пропадали слезы у Дуньки, и Гришка степенно распоряжался женой: то подай, это поднеси и так далее.

Гнул Гришка в дугу сестричку младшенькую, малолетку Поленьку, кричал и на мать родную:

— Хлеб-то жрете, так хоть порядок в доме держите. А не то катитесь на все четыре, дармоеды!

Наверное, от злобности этой сыновней и слегла Корниловна. Немели ноги, кружилась голова. Часто исчезало сознание.

— Обстирывай тебя, обмывай, — добивала старуху Дунька. — Навязалась на мою голову.

Тереха пришел к матери сразу же после схода. Корниловна лежала на кухне, дремала.

— Мама! — шепотом позвал Тереха. — Мама!

Корниловна села на кровати, заплакала.

— Терешенька! Родненький ты мой!

— Не надо плакать, мама!

— Тяжело мне тут, Терешенька! Новый дом. А в новом доме, говорят, всегда покойник бывает. Умру я.

— Не слушай никого.

— Сыночек мой, миленький ты мой сыночек! Иди давай в наш домишко. С Гришкой не скандаль. Ну его. Расколачивай окна, двери. Уйдем отсюда. Бог нас простит!

Гришка пришел позже. Хмельной изрядно. Красный.

— Ты, браток, хоть бы поздоровался, что ли? — обнял он Тереху. — Давай, Дуня, за стол гостенька дорогого сади!

Дунька в новом кашемировом сарафане, в черной косынке с голубыми прошвами и цветами, выглядела игуменьей.

— Проходите, Терентий Ефимович, — поплыла она в горницу, явно стараясь похвалиться и покрасоваться перед бедным солдатом своим новым гнездом. Видно было, денег Гришка не пожалел: комнаты раскрашены масляными красками, на потолках петухи, канарейки, райские птицы, по простенкам и божницам холстяные и коленкоровые рушники, выложенные гарусом по канве. На столах скатерти с кистями — работа лучших родниковских вязальщиц. В маленькой горенке, у задней стены, — большая красного дерева кровать. На ней гора подушек в барневых и филенчатых наволочках. На тюлевой занавеси — кремового цвета лилии.

Выпили по стакану первача-перегонца. Тереха закашлялся.

— Дуся! Квасу бы! — елейно попросил Гришка.

Дунька не привыкла к длинным платьям, батюшка-то сызмальства в черном теле держал из-за своей жадности, кинулась через порог, наступила на подол, упала, облила выкладные половики. Тереха хохотал, не сдержался. Гришка начал сердиться: от злости наливались корявины кровью.

— Помаленьку надо, Дуня-я-я!

Разговор между братьями не вязался: одну постромку в разные стороны тянули.

— Вот, домишко себе огоревал.

— Вижу. А на какие шиши?

— Подкопил малость. Подработал. Охотничал две зимы.

— А-а-а.

— Останешься ночевать?

— Нет, парень, в отцов дом пойду!

— Как хотишь. Там окошки заколочены. Все цело. И дрова даже есть.

Гришка и любил и не любил своего старшего брата. Чаще всего завидовал… Помнит себя еще маленьким… Тереха никогда не давал его в обиду. Сам Гришка такого никогда не делал. В отрочестве учил его Тереха мастерить силки, плавать на лодке, Петь песни. Ничему этому Гришка по-настоящему не научился. Хороший брат Терешка! А на душе кошки скребут: этот хороший может такое натворить — век не расхлебаешь. Время стоит колючее. Как раз по его норову!