Солдаты России
Шрифт:
— Поручик Сагатовский! — послышался резкий возглас генерала Лохвицкого. Пулеметчики по его голосу, как один, перестали махать руками, четко повернули голову направо и, приветствуя принимающего парад, прошли ровными, чистыми шеренгами.
— Манифик! — произнес французский генерал.
— Отлично идете, пулеметчики! — перевел Лохвицкий.
Команда отрезала:
— Рады стараться, ваше высокодительство!
Штабс-капитан Сагатовский, совершенно обескураженный, быстро свернул в сторону, соскочил с коня и пошел к генералу Лохвицкому с извинениями. Генерал произнес — «поручик». Это было печальным предзнаменованием, ведь генерал Лохвицкий прекрасно знал, что Сагатовский — штабс-капитан. В связи с этим у многих офицеров мелькнула мысль: не представит ли Лохвицкий Сагатовского к снижению в чине? Что же было говорить о самочувствии Сагатовского, самовлюбленного, гордого офицера! Он и сам не мог взять в толк, почему так опростоволосился.
Савич-Заблоцкий вышел вперед и повел пулеметчиков.
Все последующие дни Сагатовский не появлялся в команде, говорили, будто он отсиживал домашний арест.
Через два дня опять был парад. На этот раз смотр производил командующий 4-й армией генерал Гуро. Несмотря на то что у него не хватало одной руки и пустой рукав был приколот, он стройно стоял на помосте в своем черно-синем мундире. Генерал любил форму альпийских стрелков, которая очень шла ему, сухому, бородатому старику. На этот раз пулеметчиков вел поручик Савич-Заблоцкий, красиво сидевший на коне. Он очень эффектно и четко салютовал принимающему парад. Пулеметчики уважали и любили этого офицера за простоту обращения, за человечность и старались изо всех сил, чтобы пройти лучше прежнего. И это им удалось. У такого скупого на похвалу генерала, каким был Гуро, и то невольно вырвалось:
— Он марш тре бьен — мерси!
— Спасибо, пулеметчики! — крикнул генерал Лохвицкий, и опять четкий ответ с шиком:
— Рады стараться, ваше высоко-ди... во.
Слава о пулеметчиках полетела по всей бригаде. А тут и новая удача. На боевых стрельбах, которые провел генерал Гуро, четвертая пулеметная также отстрелялась лучше всех. Француз был доволен и долго жал руку поручику Савич-Заблоцкому. Пулеметчики были действительно отлично подготовлены, и это была заслуга взводных унтер-офицеров.
От парадов голова пошла кругом. За генералом Гуро произвел смотр генерал Жоффр, затем — президент Пуанкаре, потом — король Черногории Николай Первый, король Сербский, король бельгийский Альберт, пожаловал король Великобритании, затем генерал Жилинский, сменивший старика Палицына, английский главком фельдмаршал Френч, а потом пошли высокопоставленные персоны, вплоть до принца Монако и всяких герцогинь и принцесс. Всего отшагала бригада за один месяц восемнадцать парадов. Уж стало невмоготу солдатам, да и господам офицерам.
Жоффр, Пуанкаре и король Великобритании осчастливили участников парада подарками: кому досталась трубка, кому пачка сигарет, кому плитка шоколада, ножик, бритва, портсигар, зажигалка, а то просто нательный крестик или какой-нибудь образок, но все-таки это радовало солдат, и они шумно делились впечатлениями о полученном.
В редкие выходные дни начальство отпускало в увольнение. Тогда все кафе городка Майи заполнялись солдатами, а у лагерного дома терпимости выстраивалась длинная очередь.
Полковник Ничволодов, командир 1-го полка, «рубаха-парень», как прозвали его солдаты, часто прогуливался верхом и вот увидел очередь. Ординарец ему доложил, что это, мол, вашскородь, солдаты до девок стоят.
— А-а, — протянул полковник. — Подъедем.
И направился к очереди. Из нее выскочил унтер-офицер и подал команду «Смирно». Полковник Ничволодов остановил коня, взял под козырек своей мягкой, с измятой тульей фуражки, хитро прищурился:
— Здорово, лихие... любовники!
Последовал громкий ответ:
— Здра желаем, вашскородь!
— Желаю вам успеха!
— Рады стараться, вашскородь!
И верно — «рубаха-парень»!
Ничволодов усмехнулся и поехал дальше, а в очереди пошли веселые толки и шутки. Вспоминали нашумевшую речь полковника в порту Дайрен. И снова хохотали от удовольствия.
В кафе городка приходили солдаты из всех вблизи расположенных гарнизонов, госпиталей и учреждений. И кого только здесь не было: сербы, итальянцы, бельгийцы, англичане, черные как смоль африканцы, желтые алжирцы и марокканцы, чистые французы и посланцы далекой России.
Пили, гуляли и веселились. Шло бойкое объяснение на всех языках. Обнимались, целовались и опять пили. Дело часто кончалось дракой. Но самое забавное: в таких случаях все дружно били французов, — видимо, всегда влетает чересчур гостеприимным хозяевам. Драка обычно назревала так: сперва возникал спор. Как будто из-за самых добрых побуждений. Потом следовал удар кулаком по столу, затем начинались соответствующие приготовления — англичанин занимал стойку для бокса, француз снимал мундир и закатывал рукава у рубахи. А русский удивленно наблюдал за всем этим и приходил к выводу, что надо тоже драться. И вот, случалось, он выхватывал из-под себя стул и, взяв его за спинку, бил первого попавшегося. Пострадавший, обливаясь кровью, падал. Кафе вмиг пустело. Улепетывали прочь англичане, французы, итальянцы, алжирцы... Удивленные горожане замирали на тротуарах, наблюдая этот катящийся по мостовой вихрь.
Больше всех русские дружили с бельгийцами. Те тоже были разудалые головы: им ничего не стоило бросить лимонку в окно дома терпимости, если надо было припугнуть скупую, несговорчивую содержательницу. Со стороны русских солдат следовал, конечно, гул одобрения:
— Вот это молодец! Дай, дай им духу, пусть узнают кузькину мать!
— Браво, камарад, ты им еще бутылку запусти, от нее больше осколков и грому.
Подзадоривали бельгийцев обычно те, у кого были свои счеты с этим «богоугодным» заведением.
А чаще всего вечерами гремели и широко разливались вокруг русские и украинские песни, наполняя видавший виды лагерь грустной и горькой солдатской радостью.
Глава третья
В конце июня от военного лагеря Майи потянулась длинная походная колонна отправлявшейся на фронт русской бригады. На предложение французского командования перевезти бригаду автотранспортом генерал Лохвицкий ответил отказом: русские не привыкли ездить в автомобилях, у них голова кружится от скорости движения, русский солдат любит ходить пешком. И потянулись походные колонны по шоссе на Соммсу, Витри, Шалон, Ля Вёв, Мурмелон ле-Гран.
Выступали каждый раз рано на рассвете и, смотришь, к полудню заканчивали переход. Дороги хорошие, в основном гладко укатанные щебенчатые шоссе. Главное, прямые, без всяких поворотов и крюков. В России эти «повороты» и «крюки» всегда заставляли офицеров пользоваться картой, чтобы не сбиться с направления, а карта зачастую была неточной. Тогда-то, как правило, и возникали пресловутые «гаки» в добавление к обычным переходам, например: «тридцать с гаком», «сто с гаком» и т. д.
— Да, культура! — восхищались дорогами солдаты. — До того все ясно, что даже заблудиться невозможно.