Чтение онлайн

Брусенков, тот уже давно ждал - когда же наконец главком заговорит? Чем скорее заговорит, тем Брусенкову лучше - будет время возразить, вступить в спор. Но Мещеряков молчал.

Речей он говорить нынче не мог...

Уберегал себя для предстоящего сражения, для самой главной и всеобщей надежды, о которой даже здесь, на съезде, и то стеснялись очень-то громко говорить. Опять и опять на эту надежду вдруг надвигалось видение арары, а то с минуты на минуту начинал Мещеряков ждать еще какого-то известия, которым сражение о себе подскажет.

Он так долго и трудно к этому сражению приближался, так много о нем думал, что и оно должно было подумать о Мещерякове - высказать о себе какой-то намек...

И ведь дождался.

Гришка Лыткин поманил его, явившись в распахнутых воротах амбара. Гришка был в новых сапогах, в портупее, с биноклем на черном ремне.

Он стоял в воротах - многие делегаты на него глядели, он тоже на многих глядел, но по тому, как был подан Гришкой знак, Мещеряков сразу же понял, что дело срочное и вполне серьезное, отлагательства не терпит.

Когда шли в штаб армии, переходили через площадь все с теми же, еще больше, чем прежде, побитыми лавчонками торговых рядов, Гришка пояснял:

– Перебежчик, товарищ главнокомандующий, к нам прибыли. Желають говорить тольки с вами и с товарищем Петровичем, более ни с кем. Товарища Безродного, того даже нисколь не признают за начальника. Предъявили пропуск, нами же заброшенный на белую территорию для прохождения к нам, более ничего.

В штабе, в собственной мещеряковской комнате с чернилкой-непроливашкой на столе, уже были Безродных и Петрович.

А в углу, у самого входа, сидел этот перебежчик, по званию - старший унтер. Вид почти что справный, одет по форме и со знаками различия. Вместо поясного ремня шинелка перехвачена мужицкой опояской, - это уже кто-то из партизан не смог вытерпеть - погоны на унтере оставил, а ремень снял.

И лицо - не так давно бритое, настоящее унтерское лицо кадровой службы, со строгостью и с готовностью. А еще - с какой-то отчаянностью.

– Садись!
– кивнул Мещеряков унтеру, потому что тот моментально вскочил, как только распахнулась дверь.

– Унтер сорок первого полка Лепурников Федор Козьмич!
– в ответ сказал перебежчик, откозырял. Унтер был без подделки...

Мещеряков отложил все обычные вопросы - как пришел, кто привел, кто командир полка и сколько в полку солдат, офицеров, пулеметов, - а спросил сразу же:

– Зачем явился?

Лепурников смешался. Он, должно быть, тоже допрашивал пленных, знал порядок. Порядка не было, он и смешался.

– Ну?

– Явился сообщить... Явился сообщить, - повторил он снова тихо и медленно, уставившись небольшими сощуренными глазами в окно, а потом крикнул громко и глядя прямо на Мещерякова: - Сорок первый полк во время предстоящего боя готов перейти на вашу сторону!

Мещеряков не ответил. Сел. Стал набивать трубку и унтеру протянул кисет. Тогда уже и спросил:

– В полном составе желаете перейти?.. Куришь?

– Так точно! В полном... Курю. Но, верите ли... верите ли - не тянет нынче на курево. Не могу.

– Да ну-у?

– Точно так. Сам не знаю, почему могло случиться. Непонятно.

– Сорок первый полк в разное время нами был сильно побитый. И в Малышкином Яру, и в других местах. Но все одно в нем, надо думать, не одна сотня живых людей еще остается. От чьего имени говоришь?

– От имени всего, можно сказать, личного состава, шестьсот человек. Кроме лишь офицерского. Но есть и офицеры, и даже половина, как не более, тоже пойдут к вам. Один командир батальона среди таковых. Поскольку он же состоит в тайном комитете по этому делу.

– В каком комитете? У вас что - они тоже имеются в достаточном количестве?

– Комитет - для перехода на вашу сторону.

– Имеешь ли что от этого комитета? Какую бумажку?

– Это невозможно.

– Почему?

– Схватят и найдут бумажку!
– Унтер вытер лоб, опять уставился в окно.
– Не говоря о себе - постреляют половину полка. И не ошибутся, тех постреляют, кто в комитете. Вообще - кто настроен в пользу красных.

– Как же это смогут догадаться?

– Не надо догадываться. За каждым из таких когда-нибудь, а услышано слово, либо письмо просмотрено, либо неуважение к старшему замечено. Всем таким и сделают список, потом скомандуют три шага вперед.

– Не получается у тебя, унтер Лепурников: полк готовый чуть ли не весь перейти на красную сторону, а одному перебежать нельзя - схватят? Кто же схватит, кто расстреляет, когда едва ли не все в одном сговоре состоят?

– И состоят, и схватят, и расстреляют...
– сказал унтер снова, будто в первый раз оглядев Мещерякова.
– Все под страхом. Всё сделают. Что прикажут, то и сделают.

– А кого же боятся? Самих себя?

– Именно! Именно!
– обрадовался вдруг унтер.
– Самих себя - это обязательно! Колчака мы боимся, чехов - боимся, красных - боимся, но больше - самих себя! Каждый же на тебя может донести, настукать, себе благонадежность приобресть. Потому что без благонадежности тебя тут же пошлют под самый смертоносный огонь, и вы меня убьете. Того и убьете в первую очередь, который об вас сказал хорошее слово. И всюду так. Самые благонадежные полковники и генералы - оне при самом же Колчаке в городе Омске, а здесь - в ихних глазах уже чем-то замаранные.

Мещеряков перестал курить. Молчаливый начштабарм Безродных вдруг поежился, сказал торопливо:

– Дальше?

– Иду к вам, а отчего? От страху! Перейти - больше шансов, что живой будешь!
– сказал дальше унтер.

– И вот так вы каждый божий день думаете?
– спросил Мещеряков.

– Вот так.

– А ночью?

– Еще более того. В самом бы деле - будьте любезные закурить, а?

Свертывая цигарку, унтер просыпал махорку на пол и на колени - мимо клочка потертой газетной бумаги.

Мещеряков протянул ему еще, но и у него табачок тоже вдруг заморосил из щепотки куда-то в сторону, а Петрович, не сказавший до сих пор ни слова, спросил:

– Ты что же это, Ефрем?

– Страшно...
– помотал вдруг туда и сюда головой с прикрытыми глазами Мещеряков.
– Неужто не страшно - под таким ежеминутным страхом жить?.. Ты погляди, какое существо это - человек! И на съезде нынче он провозглашает воззвания, и в страхе ежеминутном перед своим товарищем - он же? Непонятно. Ты вот что, Лепурников, ты все ж таки под страхом пошел или еще и под правдой шагнул сколько-то?