Чтение онлайн

– Так-так...
– проговорил снова Брусенков, а Ефрем спросил у него:

– А какой же это у нас вопрос первым нынче поставленный?

– О соединении пролетариев всех стран. Так, товарищ Довгаль, договаривались мы?

– Именно!
– подтвердил Довгаль, а Мещеряков поглядел на того и другого.

– То есть как это?

– Просто!
– развел длинными руками в стороны Брусенков.
– Хотим впервые выяснить твою платформу и взгляд на лозунг всей мировой революции. Мы его у всех выясняем.

– Так неужто от меня соединение пролетариев всех стран зависит?

– От тебя не сказать чтобы много в таком великом деле зависело. А вот ты от него - в зависимости целиком и полностью.

– Ты скажи, не примечал я этого по сю пору. Ну, ладно, а когда так, когда целиком и полностью, - что же нынче обсуждать-то? Тебе-то ясно это? И - товарищам...

– Мне ясно. За них я тоже ручаюсь. А вот как ты на это глядишь? Как и сколько ты в этом понимаешь?

Тут вошли Куличенко и Глухов.

Куличенко поздоровался резко, по-военному, а Глухов остановился на пороге, кивнул, огляделся по сторонам, всех присутствующих тоже оглядел, прошел к столу и сел рядом с Мещеряковым.

– Начнем, либо как?

Брусенков поглядел на него, на рваную его рубаху. Спросил Мещерякова:

– А это кто у тебя? Что за товарищ?

– А он у меня никто.

– Ну все ж таки?

– От карасуковских мужиков ходоком. Пришел поглядеть и понять, что у нас здесь с тобой происходит. Глухов фамилия. Петро Петрович.

– А для чего это ему?

– Фамилия-то?

– Для чего он с тобой здесь? Нынче?

– Так говорю же: он от мужиков. Вон от какой от огромной волости. Ты для начала скажи, Глухов: можем - нет мы надеяться, что карасуковские мужики к нам все ж таки присоединятся?

– Сказать - это не от вас, товарищи, зависит.

– От кого же?
– спросила Тася Черненко.

– От Колчака. Когда он еще месяц хотя бы не бросит безобразничать, не то что Карасуковская - все волости и даже все кыргызы в степе ваши будут.

– И давно он у тебя такой?
– снова спросил Брусенков у Мещерякова.

– Дорогой к нам пристал. От Знаменской деревни верстах в тридцати. Нет, сказать, так и все сорок верст будет от Знаменской то место.

– И сразу ты его на заседание главного штаба привел? А если он военную тайну узнает?

– Так мы что - глупые совсем? Мы ему скажем уйти, когда зайдет о военных действиях. А сейчас почто ему нас не послушать? И свое слово нам не сказать? Соединение пролетариев всех стран не секретно же делается? Вот скажи, Глухов, - ты за соединение?

– Я не то чтобы сильно "за"...
– пожал плечами Глухов.

– Почему так?

– Дома делов слишком уж много. Управиться бы...

– Ты бы, товарищ Мещеряков, еще и Власихина привел сюда!
– уже заметно сердясь, сказал Брусенков.
– Тоже дружок твой.

– А вот это мне несподручно, нет. Я его с собой не привозил. Он ваш, доморощенный, Власихин-то... Приглашайте вы, я его послушаю!

– Довгаль, ты-то что молчишь?
– спросил Брусенков.
– В защиту пролетариата перед Власихиным какую речь сказал? А нынче? Это же прежде всего твой вопрос?

Довгаль сидел, опершись одной рукой на стол. Задумался.

– Наш вопрос... Но, видать, это еще не все - что наш он. Тут надо пример привести. Ясный и понятный. В руки взять вопрос-то всем и каждому...

– Позвольте, товарищи!
– сказала Тася Черненко.
– Довгаль говорит верно. А я хочу обратиться к товарищу Мещерякову: знает ли он, что в нашей армии созданы краснопартизанские части из бывших военнопленных мадьяр и австрийцев?

– Сколько же их?
– спросил Мещеряков живо.
– Мадьяр сколько?

– Ну, две роты австрияков, и мадьяр, считай, столько же!
– ответил Довгаль радостно.
– И вот с этого как раз и начнем мы с тобой разговор, Мещеряков, с этого!

– Мадьяры - верно что хороший пример!
– кивнул Мещеряков тоже весело. Вот с таким примером и я кому хочешь все объясню. И каждый мне поверит. А насчет австрияков - пример уже вовсе мало годный.

– Это почему же?
– удивилась Тася Черненко.

– А потому, товарищ моя дорогая, - ответил Мещеряков, - потому что мадьяры - те, верно, солдаты. Они и на фронте либо уже с нами сильно дрались, либо переходили на нашу сторону. Середки не искали, не скрывались. И понятно: они в свое государство задумали от австрияков отделиться, от ихнего императора Франца. Добра этого, императорского, повсюду хватает на каждую страну, на каждую местность, но им тот Франц даже и не свой вовсе. По-мадьярски будто бы ничего и сказать не может - "здравствуй", "дай сюда" и "прощай". Все. Австрияки же - те мирные. Те и в плену, в Сибири, больше полукровками занимались. Сколько от них ребятишек-полукровок пошло - с шестнадцатого года счет потерян!

– Почто же это как раз с шешнадцатого? А?
– заулыбался в бороду Куличенко.
– Почто с шешнадцатого, товарищ главнокомандующий?

– Ну, до шестнадцатого году старики и старухи еще счет вели по деревням. Старались. Жалмерок попрекали всеми силами. После видят бесполезно это... И рукой махнули. А с мадьярами - вот вы женщина, товарищ Черненко, - а пример сделали очень правильный. Чисто военный пример.

На смуглом, чуть вытянутом вниз, но с круглыми ямочками лице Таси Черненко не дрогнула ни одна жилка, она осталась строгой. В упор смотрела на Мещерякова. А его этот взгляд ничуть не смутил.

– Значит, в принципе ты за пролетарскую солидарность, товарищ главнокомандующий?
– спросил Коломиец.

– В принципе - об чем разговор? А когда здесь, в нашей армии, будут воевать мадьяры - тем более!

– И ты сам готов нести революционное знамя по всему миру?

– Когда без него люди не смогут жить - понесу!

Но тут снова вмешался Глухов.

– Я так считаю, - сказал он, - у их, у мадьяр, тоже ведь наши русские в плену есть. Вот они ихней революцией пущай и окажут полное содействие. Обязательно! А что? Из наших, из карасуковских, мужиков к им в плен попался один - известно это. Так тот один, дай бог ему волю, наделает у их делов, сколь у нас тут и рота мадьярская не управится сделать! Сроду не управится.

На той стороне стола промолчали, а Ефрем подумал: "Пусть Глухов и еще поговорит. Пусть штаб сам и решит, как ему с ходоком этим от карасуковских мужиков быть!" И он еще сказал Глухову для задору, чтобы спор вдруг не заглох.

– В тебе, Глухов, видать, совести нету трудового народа! Тебе все кабы полегче сделать здесь, а уже в другом месте, в другой стране - тебя дело не касается. Я говорил уже дорогой, отчего это у тебя: богатый ты все же, видать, слишком!

Глухов Ефрема выслушал, помолчал и обратился к Брусенкову: