Чтение онлайн

Прасол на карточке гордый, Евдокия Анисимовна - счастливая. "Ну и что?
– подумал Мещеряков.
– Ну и что? Хорошо, что счастливая. А то бывают которые - не испытывали счастья ни разу, так они очень неинтересные - не знают, чего искать..."

– Су-у-у-хой бы я ко-о-о-роч-кой пи-и-та-а-а-лась!

И перебивал этот голос Петрович, эту несказанную тоску по сухой корочке:

– Я тебя тоже понял: ты приказ Крекотеня пошел и выполнил. Как герой. Тем самым доказал, что он был вредным, приказ, никуда не годным. Потому что самое лучшее его выполнение ничего не дало. Доказал ты свою правоту, но ведь и свою слабость тоже доказал. Не смог обиду преодолеть! Личность восторжествовала в тебе, и ты стал ее рабом! Побывал рабом - хватит! Хватит же! Слушайте все!
– крикнул вдруг он громко.
– Слушайте, может, момент этот - роковой для нашего движения, для той самой победы, о которой главком только что так хорошо провозгласил?

– ...И-и тем до-о-овольна-а-я была...
– прислушались и услышали командиры.

Гришка Лыткин, еще больше пьянея, глядел на Петровича, будто боялся за него. После перевел взгляд на Мещерякова.

Тот объяснил Петровичу:

– Личность ковыряешь? Что тебе от нее надо? Хочешь, чтобы я воевал, но - без нее? Это невозможно! Хочешь, чтобы я сию же секунду прекратил свою и вообще всю партизанщину - этого нельзя! Каждому делу и занятию, когда они начаты, должен быть свой собственный конец. Нету этого конца - не мешай! И пусть другие, а не только я, дадут тебе объяснение!

– Мы скажем! Мы объясним!
– снова крикнул тогда комполка двадцать четыре - понял, что это ему главком поручает ответ.
– Ребята! Может, поведем Петровича за амбарушку и объясним? Около стенки?

– Дальше уже некуда слушать о своем герое, о товарище главнокомандующем!
– поддержали комполка двадцать четыре.

– Надоела канитель!

Петрович еще крикнул:

– Товарищи, может быть, сию минуту, в этот самый миг белые берут Соленую Падь!

А ему снова ответили:

– Победы наши мараешь! Сам сперва столь же белых накроши, после объясняй, как это делается, каким путем!

– Бросьте вы, ребята, - сказал Мещеряков, а четверо уже к Петровичу подошли, окружили его. Пошатываясь, зорко вглядывались друг в друга: кто протянет руку, чтобы Петровича - рыженького, невысокого - первым схватить? Первый схватит, а тогда и все остальные за ним. Ждали первого...

– Бросьте, - повторил Мещеряков.
– Тут среди нас имеется Брусенков - он может сделать лучше всех. Брусенков! Отработаешь Петровича? Покуда он все еще не окончательно мой комиссар...

А Петрович, твердо стоя среди четырех пошатывающихся фигур, сказал:

– Я все равно вас обоих буду разоблачать! Вы победы имели, это правильно: Мещеряков - в сражениях, Брусенков - в гражданском главном штабе, но революции - ей одних побед над врагами слишком мало! Ей нужны победы над победителями! Над самим собой она требует побед! Чтобы в каждом торжествовало революционное существо, чтобы мы побеждали в себе гадов! Мы боремся против стихии или за то, чтобы ей овладеть, - это одно и то же. Но с разных сторон боремся: с одной стороны - Брусенков, с другой - я и Кондратьев, товарищ Жгун. А ты с какой стороны, Мещеряков?

– Ну, зачем же это ты обоих сразу нас подвергаешь?
– удивился Мещеряков.
– Обоих? И меня и Брусенкова сразу?

– А для его, для интеллигента, он только и может быть сам хороший со своими вопросами и мыслями, - сказал Брусенков.
– Остальные-прочие - для его сплошь сиволапые...

– Отставить!
– вдруг крикнул тогда Мещеряков. Бешено глянул, потом прикрыл глаза ладонью. Тише повторил: - Отставить... И тебе, товарищ Петрович, тоже!

И Брусенков отставил, и те четверо, которые Петровича окружали, расселись по своим местам, а Мещеряков потянул Петровича за рукав, посадил рядом и спросил:

– Слышишь?

Теперь уже другая была песня:

– Все-е-е от-дал бы, чтоб быть с то-о-об-ою...

Под эту песню успокоились...

– Умный ты, Петрович. А вот скажи - с женой я всю жизнь, вечно, и за полдни каких-нибудь или за неделю ничего от меня не убудет. Но никогда это женой понято быть не может... Никогда! Не то - жадность, не то - сами они не знают, отчего такие? Из жалости, конечно, можно ни на шаг из дома не уходить, так неужели ей жить охота с жалостью?! Ты умный, а тоже не поймешь? Нет?.. Женщин и жен любовь по рукам-ногам связывает, они и от нас того же хотят. Странно! И - чего ради? Никто не знает! Слушай - мне говорили, будто еще до того, как ты стал краснодеревцем, ты еще матросом плавал по морям? Правда, нет ли?

– Не матросом, а механиком, - устало как-то и безразлично ответил Петрович.
– На торговом судне.

– И в разные страны?

– В разные.

– Ну-у-у?.. Как же после угадал на сухопутье?

– Попался на перевозке запрещенного груза. Засудили и посадили.

– В тюрьму?

– Куда же садят?

– Потом?

– Бежал. Служил в армии. Под чужой фамилией. Три месяца. Потом - плен. В настоящий-то момент это все какой представляет интерес?

Развертывалась чужая жизнь. Куличенко и Крекотеня жизни перед тем ушли. Эта - приходила. Была, наверное, даже интереснее его собственной жизни, больше нее. Давно Мещерякову хотелось ее узнать, а тут обстановка: пили!

Но только и хмель не мог заглушить в Мещерякове настороженности, чуткого слуха, он все ждал продолжения прасолихиной песни. Такие подступали вдруг минуты - больше ничего не ждал, ничего не хотел, кроме этой песни.

– Ну, ладно... А в каком году бежал из плена?

– В семнадцатом.

– Родную революцию почуял?

– В ту же минуту.

– И куда угадал? Сразу - в Питер?

– Не сразу. Из Германии бежал в Бельгию. Бельгийцы наших военнопленных скрывали, помогали им дальше переправиться.

– Как же объяснил бельгийцам, кто ты, откуда и куда?

– На французском языке.

– Знаешь?

– Жизнь заставит - узнаешь.

– Выпьем?

– Черт с тобой - выпьем!

И Петрович выпил, понюхал корочку, закусил холодным карасем.

– А ведь можешь?

– Могу.

– Карточек у тебя нет? Свою жизнь ты на карточки не снимал?

– Не сохранились. Полдюжины, может, и было-то...

– Ты гляди - какого все ж таки я буду иметь комиссара!
– вдруг обрадовался Мещеряков.
– Хорошего, представь. Завидного! Ну вот что, комиссар, нужно нам все ж таки решить дело. Решить и скорее от него освободиться!

Мещеряков засмеялся громко, весело, потянулся, хрустнув суставами обеих рук, и неожиданно для Петровича, даже для самого себя неожиданно спросил:

– Видишь, какой он нынче у нас - комполка двадцать четыре? Видишь? Молодой, крепкий, по сю пору почти что трезвый! А теперь, комиссар, давай посоветуемся с тобой по вопросу. Окончательно!

– По какому?

– Комполка двадцать четыре!
– вместо ответа позвал Мещеряков.
– Подойди сюда, комполка.

И пьяные-пьяные, но все враз смолкли. Стали слушать. Стали ждать чего-то особенного. А комполка подошел, козырнул, сказал: