Чтение онлайн

Курагинский расшаркался, и Зойка идет к ним.

— Букварь, ты не обижайся, следующий танец твой. Сама. Ладонь на талии, ладонь на локте. Это танго, его нужно танцевать медленно, прижавшись друг к другу. Он чувствует ее теплое, тугое тело, ее плотные бедра и грудь. Ее глаза совсем рядом, черные, влажные, блестят, словно пьяные.

Дождь каплет, каплет, тонкими, неуверенными, смываемыми ветром струями лижет стекла, въедается в желтую штукатурку. Свет в окне гаснет, вынырнувшая из черноты белая кисть руки открывает окно, и Зойкины сапоги спрыгивают с ободранного подоконника в косую сетку дождя.

Букварь стоит, растопырив руки, страхует на всякий случай. Зойкина голова тыкается в мокрый его ватник, правая рука ее цепляется за воздух.

— Не надо! — шепчет Зойка.

Букварь обиженно и смущенно опускает руки. Ничего он такого и не думал. Просто хотел поддержать ее.

Они идут вдоль длинных приземистых общежитий с черными, сонными рядами окон.

— Сапоги, — показывает Зойке на ноги Букварь.

— Угу А ты думал, я пойду с тобой в туфлях? На тоненьких-тоненьких каблуках?

— Нет. Я не думал. Особенно на тоненьких...

Он замолчал, и Зойка замолчала. Букварь любил молчать. Вот так идти рядом с человеком, с которым тебе хорошо, и молчать. Думать о чем-то своем. Или вообще ни о чем не думать. Просто идти...

Но сейчас нельзя молчать. Зойке можно, а ему нельзя. Молчание их не связывает. Нужно подбрасывать в огонь сучья. Все время. Чтобы не погас.

Букварь скосил глаза на Зойку, и ему показалось, что Зойка морщит нос. Наверное, ее смешит его растерянность, и она наблюдает за ним с любопытством. («Интересно, как будет вести себя этот?») Собственно говоря, он и сам прекрасно понимает, что все это игра. Но вести-то игру надо ему.

— Ты спишь? — спросила Зойка.

— Нет, я думаю, — сказал Букварь.

— И ты знаешь, о чем думаешь?

— Знаю. О звездах.

Он на самом деле начал думать о звездах. Уже неделю он не видел звезд.

— Есть звезда, — сказал Букварь, — она голубая. А в центре ее золотая блестка. Она горит раз в месяц. Только один раз. Ее любили древние греки.

Все это он придумал только что.

— Хитрая звезда, — засмеялась Зойка и спросила: — А на той звезде все раз в месяц? И любовь? Есть там любовь?

— Всюду, во всех вселенных есть любовь.

— Ага, — согласилась Зойка. — Всюду Кроме нашей планеты. У нас лаборатория. Экспериментальный цех. Пробуют, не помрет ли человечество без любви. Ничего, не помрет!

Она говорила отрывисто и жестко. Словно злилась. На себя и на человечество. Букварю хотелось возразить ей, но он молчал. Возражать — значит рубить концы. Повернуться напоследок и уйти. Не решился. И у Зойки оставался довод, на который он не мог дать теперь ответа... Она его высказала:

— Ты-то вот идешь со мной...

Ну, скажи, повернись и уйди!.. Промолчал.

— Ладно. — Зойка вдруг освободила его от необходимости возражать, улыбнулась даже. — Я не обижаюсь. Это хорошо, что у нас лаборатория. Веселее. Всегда интереснее экспериментировать. С любовью было бы очень скучно... — Потом она сказала: — Погоди, Букварь, у меня что-то попало за голенище. Мокрое и противное, как жаба.

Зойка прыгала на одной ноге, пытаясь стащить сапог. Сапог был грязный и скользкий. Букварь держал ее за плечи, но она все-таки потеряла равновесие и уткнулась лицом в его грудь. Потом сапог сполз, из него вывалился кусок грязи.

— Ну вот, — сказала Зойка, — а то ходить с мокрой жабой.

Зойка смеялась. Ее глаза были совсем рядом.

— Да, с жабой ходить неудобно, — сказал Букварь. Он прижал к себе Зойку и поцеловал ее влажные губы.

— Неудобно. — Зойка смеялась. Потом она сказала: — Пойдем.

А куда идти? Некуда. Просто идти, и все.

«Ну вот, — подумал Букварь, — все просто...» Он так и не мог понять, радоваться или огорчаться тому, что произошло.

Зойкины сапоги ступали медленно и чуть кокетливо, и Букварь снова вспомнил розовую полоску чулка.

— А ты быстрый, — сказала Зойка.

— А чего? — не успел среагировать Букварь.

— Ты всегда такой? — В голосе Зойки слышались и ирония, и горечь, и усталость, и любопытство.

— Всегда такой, — бодро проговорил Букварь.

Ему хотелось казаться сейчас настоящим мужчиной, сильным, великодушным и энергичным. Он думал, что выглядит со стороны именно таким. Говорил глухо и значительно. Переставлял ноги медленно, словно не был уверен, стоит ли это делать.

— Ну, конечно, — сказала Зойка, — в тебе есть что-то такое... ну, неотразимое...

— Ну что ты! — скромно сказал Букварь.

— Нет, серьезно. Ты, наверное, всегда нравился девчонкам?

— Да вроде...

— Они вешались тебе на шею?

— Бывало, — не стал разочаровывать ее Букварь.

— А были у тебя девчонки, которых ты запомнил?

— Были, — не сразу ответил Букварь. — Одна была высокая, стройная. Чемпионка области по фигурному катанию. У нее здорово получались прыжки с оборотом. Она любила, когда я покупал ей мороженое... И еще одна... Рыжая... Искусствовед в музее. Та всегда торчала около нашего дома, делала вид... И еще...

— Вот ведь, — то ли с уважением, то ли с иронией произнесла Зойка.

— Да, вообще-то были...

Никого не было. Все он врет. Хвастает. Чтобы казаться мужчиной. Понимает, что врать глупо, стыдно, и все равно врет. Словно кто-то тянет его за язык. Сколько раз он ловил себя на том, что начинает хвастать! Чтобы казаться лучше, чем есть. Чемпионка! Когда-то мальчишкой он мечтал, что та, которую он полюбит, будет фигуристкой.

Букварь покраснел и для того, чтобы оправдаться, сказал резко:

— А ты, я слышал, запомнилась многим...

— Кому это?

— Ну... ну хотя бы Бульдозеру и Кешке.

— Кешку ты брось. Кешка — святой человек. — Она сказала это серьезно и сердито.

И снова шли молча, словно не было той минуты под фонарем.

Клуб все еще светился слева, вдалеке, и Букварь пожалел о том, что он не стоит у стены и не слышит, как шипит корундовая игла радиолы.

Сзади зашагали сапоги. Много сапог. Сапоги спешили.

Букварь не успел обернуться, потому что Зойка дернула его за рукав. Он, так и не сообразив, чего она хочет, отскочил в сторону вслед за ней. Зойка потянула его за руку, толкнула за черный угол общежития. Так они стояли молча, не дыша, прижавшись спинами к мокрой стене.