Чтение онлайн

Потом Букварь лежал на спине и видел Кешкино лицо. Чернота стала теперь полумраком. Кешкино лицо играло, двигались его тонкие губы, блестели его глаза, губы шептали и пели что-то. Движения у Кешки были пластичные, отработанные и красивые, и Букварь подумал, что Кешка талантлив. Ведь талант может быть в любом деле. Кешка был талантливым банщиком.

Сердце у Букваря замирало в какой-то теплой и сладкой истоме каждый раз, когда веник гнал березовый пар.

Тело, расслабленное, размягченное, спало, отдыхало, было отрешено от всего, а по нему, по красной коже били и били струи мокрого тепла. Букварь тоже крякал, ахал, стонал от удовольствия и просил шепотом: «Холодненькой!»

— Ладно, хватит, — сказал Кёшка.

Букварь промокал себя простыней, пытался надеть майку, но она тут же становилась мокрой и прилипала к телу. Кешка в одних трусах, в сапогах на босу ногу, с вещами в руках толкнул дверь и выскочил на мокрый снег. Букварь взял лампу и в чем был зашагал за ним к избе.

Они шли по грязи, по холоду, по мокрому снегу, голые, не спеша, смакуя каждый шаг. Букварь видел, что Кешка испытывает удовольствие, и, если бы рядом была ледяная прорубь, он бы нырнул в нее.

В избе на столе стояли жбан с рассолом, миска с желтыми прошлогодними огурцами и кувшин с янтарным медовым квасом.

Даша улыбалась, разливала квас в граненые зеленоватые стаканы, а Букварь следил за ее руками, полными и чуть смуглыми.

— Я сейчас приду, — сказала Даша.

Кешка пил рассол из жбана, держал жбан обеими руками высоко перед лицом, пил долго и громко, причмокивая и охая. Букварь, хрупая, жевал мягкие огурцы, чувствовал, как приходит к нему блаженное состояние, которого он никогда не испытывал. Букварь жевал и улыбался. Было хорошо и оттого, что он не сбежал с лавки, и оттого, что, не одеваясь, прошли они по улице, по мокрому снегу.

— Здорово!

— Другой бы спорил, — сказал Кешка, — а я не буду. Не такой у меня характер.

Жбан стоял на столе, а Кешка сине-желтым клетчатым рукавом рубахи вытирал рот.

— Теперь я понимаю, из-за чего вы с Николаем в такую грязь таскались сюда, на Тринадцатый километр.

— Из-за чего?

— Из-за этого.

— Нет, — лениво сказал Кешка. — Не из-за этого.

— А из-за чего?

— Из-за нее. Хорошая? — Потом Кешка добавил веско: — Из-за женщин.

— А Николай?

— И Николай.

— А как же Ольга?

— А что Ольга?

Даша вошла тихо, поставила на стол тарелку с шанежками, уселась на застеленной кровати, сложив полные, чуть смуглые руки на коленях. У нее была черная коса, толстая и тугая.

— Вода в Джеби прибывает, — сказала Даша. — И в Тубе и в Канзыбе тоже. Вчера днем двое шоферов перебирались через Тубу вброд. Застряли метрах в десяти от берега. А вечером пошла большая вода и покатила машины — техничку и «газик». «Газик» вез пряники и консервы. Теперь над машинами буруны.

— Это нам не страшно, — сказал Кешка, — мы в Кошурниково переезжаем.

— В Кошурниково?

— Николай вчера с начальником поезда договорился. После разговора с Зименко. Знаешь Зименко?

— Знаю. Такой длинный.

Они говорили долго. Говорили о важном и о пустяках. Шутили и смеялись, и Кешка хохотал, вытирал лицо розовым полотенцем, но лицо его тут же становилось мокрым, и его снова приходилось вытирать. Букварь сидел молча, уставясь в одну точку, и твердил себе: «Этого не может быть...»

Когда Даша вышла, он спросил:

— А как же Ольга?

— Ты, Букварь, до тошноты наивный, — сказал Кешка. Букварь встал.

— Ты куда?

— Я пойду, — сказал Букварь. — Мне надо.

— Брось ты! Вечером же собирались! Что творится на улице. Дождь и снег! Наводнение вот-вот начнется...

— Я пойду, — сказал Букварь. — Мне надо.

Ветер бил в глаза. Бил чем-то белым и мокрым. Букваря ветер не интересовал. Ветер был не страшен, он не мог рассказать о Николае ничего плохого. Он только мог свалить с ног.

Букварь шагал быстро и неистово топтал старые ветки, бархатный мох и оранжевые цветы. Он знал, что будет идти так три часа, а потом свернет с дороги влево, к палатке, и у палатки посмотрит в большие черные глаза Николая. И если Кешка наврал, если Кешка решил пошутить, если Кешка позволил оскорбить человека, придется шагать еще три часа, три часа обратно, и потом найти Кешку, который жрет сейчас желтые соленые огурцы с толстой кожей и ежеминутно вытирает лицо розовым полотенцем, подойти к нему и молча дать в рожу

А если не за что?

Букварь остановился.

Нет, нет и нет! Есть вещи, которым нельзя верить. Нельзя перевернуть небо. И все же Кешкины слова не выходят из головы, выворачивают наизнанку все, что стройно и четко улеглось после разговора с Зименко.

Нет, им нельзя верить, этим словам! Нельзя!

— Ты что, очумел, что ли? Я кричу, кричу... — схватил Букваря за локоть ватника худой, костлявый парень. У него была мокрая губа, и он часто шмыгал носом. — Где тут брод через Канзыбу?

— Там. — Букварь махнул рукой в сторону Канзыбы и, повернувшись, пошел от парня, пошел по своей трехчасовой дороге.

— Да погоди ты! Где там?

— Дальше. Влево такой желтый съезд. Песчаный.

— Погоди! Где ж я его найду? Я ж из Минусинска... Парень держал Букваря за мокрый рубчатый локоть ватника и не отпускал. У него были испуганные глаза и тонкие плаксивые губы неудачника.

— Покажи, — жалостно попросил парень. Букварь машинально повернул за ним и увидел, что идет по грязи, увидел, что впереди, метрах в тридцати от них, стоит новенький «ЗИЛ» с серо-зелеными бортами.

— Я ж ничего тут не знаю... Из Минусинска я... «ЗИЛ» продвигался медленно, парень ерзал на сиденье, матерился и все оборачивался в сторону Букваря.

— Здесь?

— Я скажу

«Конечно, Кешка любит врать, — думал Букварь. — Но он не так относится к Николаю, чтобы врать о нем». Букварь почувствовал, что Даша ему неприятна, хотя он совсем и не знал ее. «Но, наверное, та, если та существует, похожа на Дашу, и у нее, наверное, такая же толстая коса». И Букварь вспомнил другую машину, и другого шофера, и слова: «Все такие, все так просто...»