Чтение онлайн

КАДР 2. Адам квакает про себя: если я останусь черепахой, все пропало. Черепахи не умеют жарить бифштексы. Не говоря уже о том, чтобы ставить на плиту сковородку или зажигать конфорку. Короче, если вы когда-нибудь видели черепашьи ласты, то сразу меня поймете.

КАДРЫ 3-4-5-6. Адам Дак вразвалку входит в ближайший мясной магазин и покупает бифштексы на все оставшиеся у него деньги. Потом грустно смотрит в кошелек. Он почти банкрот. Из кошелька вылетает быстрокрылая моль. Но Дак утешает себя тем, что дело того стоит. Возвращаясь домой, он квакающим голосом поет Клаудии любовную песенку. Люди с удивлением смотрят на него. Однако Адама это не смущает. Он решает сдать наконец экзамен на жарку бифштексов. На одной картинке мы видим крупным планом довольную улыбку Адама, а потом — как он показывает самому себе большой палец перед зеркалом у себя дома.

КАДРЫ 7-8-9. Адам повязывает передник, достает сковородку, маргарин, разворачивает мясо, соль & перец, изучает старинную засаленную поваренную книгу и загибает уголок страницы. Он в растерянности. Поэтому позволяет себе передышку. Подходит к музыкальному центру и включает все подряд. Классические макси-синглы «Мяса». Слушает «Электричество», «Примитив» и «Я хочу, как Христос…».

И так далее.

КАДР 10. Нервное напряжение спадает. Адам возвращается на кухню. Он весь в поту от бешеной десятиминутной пляски. Пот ручьем бежит по лбу, по щекам и по шее. Он раздевается до пояса, чтобы немного охладиться.

КАДРЫ 11–12. Крупным планом мы видим морщинки на лбу Адама и его пальцы, которые кладут кусок мяса на сковородку, мясо шипит, Адам очень сосредоточен.

КАДРЫ 13-14-15. Наверху на картинке написано: «Спустя полчаса». Адам плачет. То есть он плачет так, как плачут герои комиксов. Из каждого глаза у него брызжет по струе воды. И если бы у него вместо коротких волос были перья, его череп был бы почти голый, потому что он в отчаянии их повырывал. Он стоит, наклонившись над блюдом с бифштексами. И когда художник показывает нам блюдо в деталях, мы видим, что каждый кусочек мяса бесповоротно испорчен. Одни бифштексы еще слишком сырые и как будто дергаются. Другие — слишком пережарены и выглядят так, словно их передержали в духовке. Адам наплакал три полных ведра и выдернул из головы остатки перьев (волос).

КАДРЫ 16–17. Приходит Клаудия Долли Дак. Видит испорченные кусочки мяса, убегает, покупает новые и говорит, что все очень просто.

КАДР 18. Ничего не просто, говорит Адам Дак и смотрит, как Клаудия поджаривает два великолепных бифштекса, как будто никогда в жизни ничем другим и не занималась.

КАДР 19. Смотри! — говорит она и перекладывает мясо на тарелки. — Это проще простого!

КАДРЫ 20-21-22-23. Твоя правда, говорит Адам и еще некоторое время продолжает плакать. Бифштексы получились отменные. В этом нет никакого сомнения. Кому-то все дается легко, думает Адам и немного упирается, когда Клаудия хочет его утешить. Но Клаудия утешает его так, что он поддается искушению еще немного побыть Дональдом Даком. В конце концов он спрашивает, в чем тайна этих великолепных бифштексов. И она пытается объяснить ему, что это так легко, так легко… И так далее. И так далее.

КАДР 24. Это было очень обидно. Я думал, Солнце, что ты мой друг, говорит Адам Дак про себя. Ему хочется выйти на балкон и швырнуть вниз свои бифштексы. Но мысль о том, что он может угодить кому-нибудь в голову, удерживает его. А вдруг Министерство обороны заинтересуется и купит несколько штук как новый вид снарядов для пушек? Адам не хочет никого убивать.

КОНЕЦ

Именно в таких случаях — когда ты в очередной раз пытаешься поджарить хороший бифштекс и снова чувствуешь запах гари — ты ощущаешь себя героем комикса.

Остаток вечера — тайна и не имеет ничего общего с комиксами. Я говорю это только для того, чтобы самые любопытные особенно попереживали, так и не узнав, что было дальше. Позвольте только сказать, что это не имело никакого отношения ни к еде, ни к питью, и что это нечто особенное и прекрасное.

Понедельник — день важных вопросов. Но понятно, что у всех людей вопросы разные. Для мамы главное — понять, что происходит с ее семейством. Они с папашей рано вернулись домой, потому что у папаши на сегодня назначена генеральная репетиция. И мама вскоре замечает, что все заняты чем-то, чего она не понимает.

— А ты поменьше читай о покойниках и побольше заботься о нас, пока мы еще живы, — говорю я.

— Только от детей и пьяных можно услышать правду, — сухо замечает мама.

— Я не пьяный, — возмущаюсь я.

— Я не это имела в виду, — говорит мама.

— Большое спасибо, мамочка, — говорю я и встаю.

— Эй, погоди! Что, собственно, происходит? — кричит она мне вслед.

— Важные вопросы, — загадочно отвечаю я. И оставляю маму наедине с ее вопросами. Она и сама выглядит как большой вопросительный знак.

Что касается папаши, с ним и так все ясно. Последние сомнения исчезают, когда он с воем вываливается из ванной:

— Я этого не выдержу! — воет он.

— Бросься под автобус! — советует Сёс. Но она произносит это так нежно, что папаша даже почти не дергается.

— А все эта генеральная репетиция! — кричит мама из кухни. — Сегодня у него генеральная репетиция.

— И только-то? — хором удивляемся мы с Сёс. — Все будет хорошо.

— Хорошо? ХОРОШО? ХО-РО-ШО???!!! — по нарастающей кричит папаша. — Легко вам говорить! Гиены! Шакалы! Грифы! Отцеубийцы! — он нервно дергает себя за бороду. — Живете своей расслабленной, размеренной жизнью. А я должен мучиться серьезными вопросами.

Я чуть было не спросил, не виноваты ли в этом жизнь, смерть и синдром напряжения толстой кишки. Но папаша уже давно забыл о своем синдроме. А ведь всего несколько дней назад он был развалиной, считавшей, что в любую минуту может сыграть в ящик. Теперь его тревожит только Пер Гюнт. Да, да, и для него это не простотолько.

— Я забываю некоторые реплики. И матушка Осе вовсе не выглядит умирающей, когда ей положено умереть на сцене. И танец Анитры нисколько не похож на настоящий арабский танец. И барабанщик должен был играть на другом инструменте. Хватило бы и одной ритм-машины. А этого болвана, который заправляет электроникой, я бы придушил собственными руками, — в ярости бормочет он.

— Значит, все не хуже, чем всегда? — спрашивает Сёс.

— Фактически нет. Фактически уже завтра фактически состоится премьера. — Он стискивает зубы и улыбается с горькой ненавистью.

Папаша одевается и всякий раз, когда не может чего-нибудь найти, зовет маму. А я пытаюсь представить себе, каким сам буду в его возрасте. Нельзя сказать, что меня это вдохновляет.

— Не обращай внимания, это типично для взрослых, — говорит Сёс, как будто ей не двадцать и она сама не взрослая. Но она не унимается и разжевывает мне, что именно типично для взрослых и как они забывают самое важное в жизни.

— А ты все знаешь и ничего не забываешь? — улыбаясь, спрашиваю я. — И что же это такое самое важное в жизни? Или хочешь, я тебе подскажу?

— Если бы у меня было плохое настроение, братишка, я бы вогнала тебе башку в плечи. Но поскольку я мила, добра и почти счастлива, я тебе честно отвечу на твой дурацкий вопрос. Я думаю только об одном, — говорит она, и по ее улыбке я вижу, что она действительно добра, мила и почти счастлива. И я знаю, о ком и о чем она думает.

— И ты не боишься, не паришься и не сомневаешься?