Чтение онлайн

Целые сутки Хэйни плакала и спорила, и обещала, наконец, дать ответ на следующий день, а сама отправилась за советом к старшему дяде Цянь Вэнь-фу.

Рано утром, пока еще было прохладно, учитель Лю вышел прогуляться на школьный двор. В другом конце двора старый У подметал оставшиеся со вчерашнего дня косточки от фруктов, обрывки бумаги, перышки, которыми играли дети. Этот веселый старичок, с такой охотой созывавший гонгом деревню на собрание, сейчас разговаривал сам с собой, подмигивая учителю своими маленькими глазками:

— Ах, от танцев и песен все молодеют…

Он потянул носом в сторону Лю и замурлыкал про себя: «В пятую стражу [40] раскрылись ворота, любимый вернулся домой…» Ай-ай-ай…

Лю рассмеялся.

— С ума ты сошел на старости лет, У? О чем таком говорили вчера на собрании, что ты совсем голову потерял?

Не отвечая на вопрос, старик степенно заметил:

— Когда уходишь домой, предупреждай меня заранее. Ведь я сторож. Думаешь, мне неизвестно, что ты по целым дням расхаживаешь, распеваешь, а ночами тайком бегаешь к жене? Зачитался ты книгами. Вся порча от книг!

— Глупости говоришь, старик, глупости!

— Разве я зря говорю? Вышел, гляжу — ворота открыты, а ведь еще рань какая! Только сходил по нужде, вернулся — ворота опять на запоре. Теперь я понимаю, откуда ты явился и почему здесь вертишься. А ты думал провести меня?

— Ничего не понимаю. Может быть, Жэн выходил?

— Он крепко спит, я только что проверял. Слышишь? Храпит, точно свинья в закутке.

— Странно! А может быть, ты сам вчера не запер ворота? — Учитель Лю поскреб голову, на которой торчали жесткие, точно щетина, волосы. — Смотри, старик, будь осторожней! Теперь проводят земельную реформу. Идет борьба с помещиками…

— Знаю. А я о чем говорю? С вечера я крепко-накрепко запер ворота. И если не ты, то какой же тут чорт шатался?.. Нет, нет, это ты расхаживал здесь и твердил наизусть «Стих гласит, философ изрек».

— Ты, старый У, все понимаешь, — вдруг весело прервал его Лю. — Скажи-ка, что такое бомба? Товарищ Ху Ли-гун сказал мне вчера, что статьи для классной доски должны быть, как бомба.

— Бомба? — старик вытащил из-за пазухи свою трубочку. — Эх, вы, ученые люди! Словечка в простоте не скажете! Будто не хотите, чтобы вас понимали. Гм, гм! Так, значит, статьи на доске должны быть, как бомба? Дай-ка подумать. Бомба… Бомба… разрывается и убивает… Нет, что-то не то. Разве статьи должны убивать? Гм… Статьи должны быть, как бомба! Разорваться и зажечь, зажигать сердца. Вот что это значит! Пылать, точно факел! Как ты думаешь, подходит?

— Да, пожалуй… Но все-таки… Как может статья пылать, точно факел?

— В народе говорят, что статьи эти, словно небесная грамота девятой богини — ничего не понять. Какая там бомба! А ведь речь в них идет о нас, о простом народе.

— Там всего одна-две статьи, и в них разъясняется, что такое земельная реформа. Видишь ли, в деревне писать некому. Пишу я один, а Ли Чан и Ху Ли-гун только просматривают. Я стараюсь, да боюсь, что Ху Ли-гуну мои статьи не нравятся.

— Ты пишешь, будто огонь через скалку раздуваешь, а дырки-то в скалке нет! И если твои статьи должны быть, как бомба, как факел, — нет, не получается это у тебя! Постоишь, почитаешь и отойдешь от доски, будто на тебя ковш холодной воды выплеснули. А я вот как понимаю, послушай, верно ли? Статью так писать надо, как песню слагают: чтоб за душу хватало! Вот, к примеру, бью я в гонг перед собранием. Если просто бить да кричать: «На собрание! На собрание!» — ничего не получится. А я песню слагаю. Ударю в гонг и пою. Всем это нравится, люди прислушиваются и идут на собрание.

— А ведь в самом деле! У тебя каждый раз новый припев! За тобой по улицам толпа ходит, смеется, подхватывает песню… И то правда, написать просто, так как говорят в деревне, легче, чем сочинить статью. Но боюсь, что не одобрят руководители.

Старик рассердился:

— Раз Ли Чан приказал тебе писать, значит, ты на это дело годишься! Но если я подаю тебе хорошую мысль, ты не должен от нее отказываться! А не понравится Ли Чану, пускай пишет сам. Человек ты хороший, сразу видно, только с кислотцой, как недозревшая июньская груша. Если хочешь, я сочиню, а ты записывай. Деревенские дела мне известны. Я расскажу, как Чжан Третий мучает Ли Четвертого, как голодает Ван Пятый. А прослышат люди, что пишут про них самих, всем будет охота читать. Надо только так писать, чтобы дошло до самой души. Чтобы люди почувствовали боль и обиды, что сами пережили. Чтобы ненависть охватила к врагу. Разве не так? Да еще должны мы рассчитаться за все муки, что вытерпели при японских дьяволах, чтобы всем предателям, всем ищейкам досталось. Ну ладно, я начинаю, а ты записывай. Посмотрим, что получится.

Старик перевел дух, глотнул воды и зачастил скороговоркой:

— Коммунистам всем хвала — будет нашей вся земля. Бедняки, берись дружней! Голову выше, плечи прямей! Слезы мы лили. Кровь нашу пили, за реки зла воздадим сполна! Все налоги и поборы сосчитай — не перечтешь. Внес за землю — и опять надо им давать, давать. Все помещик и предатель нас обманывал, злодей. На общественные взносы, на подворные, на спросы раскормили в Теплых Водах восемь жирных богачей! Старого Ли до смерти довели. Сына у Чжана послали в рудники. Будда у Хоу один обман. Стал безумцем наш Лю Цян. Шли в солдаты из-под палки… Ну, что скажешь?

Старик, довольный, присел на корточки, достал кремень, высек огня и раскурил свою трубочку. Затем, посмеиваясь, подмигнул учителю.

— Как хорошо у тебя получается, старик! — воскликнул учитель Лю. — Ты открыл мне глаза. Ведь пишем мы для народа, а не для нескольких активистов. От прежних моих статей и у меня голова болела. Можно ли будет петь то, что я напишу теперь, — я не знаю, но буду писать так, как мы сами говорим, как все это чувствуют. Нужно излить все наше горе, все наши обиды, чтобы сплотились все, чтобы и на востоке и на западе разрушили старые храмы, разбили старых богов, выкорчевали разбойников. Тогда только наступит мир. Да, старый У, с сегодняшнего дня ты мой учитель, давай-ка мы так и напишем. А все мои прежние писания пускай идут к…

Прищурив близорукие глаза, Лю вытащил из-за пазухи несколько черновиков, разорвал их на мелкие куски и, весело засмеявшись, присел на корточки рядом со стариком. Этот детский смех плохо подходил к усталому лицу учителя, на котором тяжелая жизнь оставила неизгладимые следы.

Во двор вбежал Ли Чан.

— Брат Чан!.. — радостно приветствовал его учитель Лю.

Но Ли Чан, вытирая вспотевшее лицо, сразу накинулся на него:

— Что ты наделал, что ты написал на доске?..

— Да, в самом деле, мои статьи бессмысленны, как небесная грамота девятой богини, просто собачье дерьмо! Сейчас же все сотру. Вот! Теперь ты сам убедился, как плохо я пишу, а вчера еще хвалил меня.

— Я говорю не о той статье, что мы прочитали вместе с тобой, — перебил его Ли Чан. — На доске ведь совсем другая!

В дверях появился Жэнь Го-чжун, только что вставший с постели:

— Не та статья, так, может быть, вот эта, — со скучающим видом указал он на клочки бумаги, валявшиеся на земле.

— Прочитай эти строки не я, а кто-нибудь другой, кто тебя не знает, попал бы ты под подозрение. Ты пишешь, что деревенские власти гонятся за собственной выгодой… А доказательства? Где у тебя доказательства?

— Что такое? — растерянно спросил Лю, протирая близорукие глаза, словно стараясь рассеять туман.

— Ты пишешь, что Ли Цзы-цзюнь подкупает арендаторов, что он хочет произвести передел земли только для вида. Но это бы еще ничего! Ты утверждаешь, что деревенские власти подкуплены помещиками. Какой чорт толкнул тебя ка это?..

Сдернув с плеча мохнатое полотенце, Ли Чан в волнении стал обмахивать раскрытую грудь.

— Верно, товарищ Ху Ли-гун находит, что актив плоховат у нас, что он нуждается в критике. Но нельзя критиковать голословно. Нельзя что попало заносить на доску! Без доказательства! Товарищ Ху правильно сказал сегодня, что такая клевета приносит вреда больше, чем распространяемые разной сволочью небылицы вроде того, что Восьмая армия не удержится, что гоминдановские войска придут не сегодня-завтра. Это могла сделать только рука врага.