Чтение онлайн

Никто не смеялся над ним. Его нескладная, путаная речь всем понравилась. Желающих выступить нашлось много. Председатель всем давал слово. Но ораторы запинались после первых же слов и быстро умолкали. Слушатели сначала шумно одобряли каждого оратора, но после нескольких скучных речей, в которых повторялось одно и то же, внимание стало ослабевать.

Тогда Ли Чан принялся энергично выкрикивать лозунги; крестьяне нерешительно подхватывали их.

Вдруг на сцену выскочил, сильно волнуясь, Лю Мань. Сверкая глазами, подняв кверху кулаки, он крикнул:

— Можно мне слово?

— Говори! Говори. Лю Мань! Ты у нас оратор!

— А как начальники? Не взыщут с меня за то, что я скажу?

— Смелее, Лю Мань! Чего ты боишься? Сегодня можешь говорить все. Вот мы сейчас увидим, как ты поведешь за собой всю деревню, — подбадривал его Чжан Юй-минь.

— Кто посмеет с тебя взыскивать? Говори, Лю Мань, все что у тебя на душе. Ты избил мерзавца-милиционера! Молодчина! — поддержали его в толпе. Лю Мань оглядел всех красными от бессонных ночей глазами.

— Скажи о Цянь Вэнь-гуе, — напомнил ему Чжан Юй-минь.

— Счет у меня длинный, и сегодня я начну с самого начала, — заговорил, наконец, Лю Мань, ударив себя в грудь кулаками. — Не все знают мою историю. Да может ли кто знать про все беды, что я вытерпел за десять лет? Гнев душит меня! — и он снова стал бить себя в грудь.

— У отца нас было четыре сына. Все работящие, усердные, мы могли бы жить безбедно. Еще до прихода японцев мы скопили больше двухсот юаней, и отец хотел открыть свое дело. На беду он столкнулся с Цянь Вэнь-гуем, и тот подбил его купить мельницу. От мельницы, мол, прибыль большая. Он помог отцу снять дом в аренду да еще присоветовал взять в помощники своего друга — человека чужого, не нашей деревни. Отцу он не понравился, но как было идти против Цянь Вэнь-гуя? Этот человек стал заправлять мельницей. И что же? Не прошло и двух недель, как он исчез. А с ним вместе пропали два мула и свыше тысячи цзиней пшеницы. Отец кинулся к Цянь Вэнь-гую. Тот для виду принял сторону отца и посоветовал подать жалобу на негодяя. Судья обещал разобрать дело, но, конечно, не торопился. Я говорил отцу, что нам от суда хорошего ждать нечего. Сколько мы ни платили, дело не разбиралось. Отец, в конце концов, заболел от горя и умер. Под Новый год все мы, четверо братьев, поклялись на крови петуха отомстить Цянь Вэнь-гую. Да не тут-то было. Не успели мы и пальцем пошевельнуть, как старшего брата схватили и увели в солдаты. Только ушел старший брат — явились японские дьяволы, и брат сгинул, точно камень, упавший в море. Даже весточки от него не дождались. Жена его вышла замуж. Осталась девчонка, где же ей быть, как не у нас?

— Да, так все и было, — раздались возгласы из толпы.

— На другой год после прихода японцев, — продолжал Лю Мань, — Цянь Вэнь-гуй взялся за второго брата. Он, видите ли, давно чувствует себя виноватым перед нашим отцом и хочет помочь нам заработать. Он стал уговаривать брата, чтобы тот сделался старостой. Браг не хотел, отказывался. Человек он простой, работать в поле кроме него некому, да он и не видный собой, кто будет ему подчиняться? Мы все ненавидели Цянь Вэнь-гуя, никто не хотел идти на такое дело. Но не прошло и полмесяца, как из волости прибыла бумага о том, что брат назначен старостой. Что было делать? Надели на него эту петлю. Из волости сегодня требуют денег, завтра — зерна, послезавтра — людей на повинности. В деревню так и валили предатели да агенты японской охранки. Брат никак не мог угодить им. Каждый день его били, ругали. От них то и дело приходилось откупаться деньгами, а деньги брат выпрашивал у родных и односельчан. Цянь Вэнь-гуй же без конца наговаривал на брата: «Он не предан японской императорской армии, нужно отдать его в солдаты». Три месяца пробыл мой брат в старостах. Не заболей он тогда, его сгноили бы в тюрьме. Выйди сюда, брат, — крикнул вдруг в толпу Лю Мань, — пусть народ посмотрит, что с тобой сделали!

Голос у Лю Маня сорвался; не в силах говорить, он только бил себя в грудь кулаками. Толпа заволновалась. Кто-то разыскал Лю Цяня, и его стали проталкивать вперед. Го Фу-гуй помог ему подняться на трибуну. Помешанный, не понимая в чем дело, с бессмысленным смехом озирался вокруг. Длинные всклокоченные волосы, грязное лицо, глубоко запавшие глаза — своим видом он пугал ребятишек. Они шарахались в сторону и плакали от страха, встречая его на улице.

Все хранили молчание, только старики тихонько охали.

— Месть! — закричал Лю Мань, подняв сжатые кулаки.

— Месть! — громом пронеслось по толпе, и вверх поднялся лес кулаков.

— Цянь Вэнь-гуй — первый негодяй, — начал Ли Чан, — ради наживы он губил людей.

— Негодяй! Злодей! — подхватили все.

— Злодей! — единодушно кричали женщины, даже без поощрения Дун Гуй-хуа, своей председательницы.

— И у меня счет к Цянь Вэнь-гую! — прыгнул на трибуну Ван Синь-тянь. За последние дни он сильно изменился, сразу став как-то взрослее, увереннее. От прежней взбалмошности не осталось и следа. Борьба с помещиками стала для него делом жизни. Он действовал энергично и решительно, веря в близкую и конечную победу, и бурно негодовал, когда кто-нибудь сомневался, медлил да охал.

Ван Синь-тянь тоже вспомнил о том времени, когда Лю Цянь был старостой, а Цянь Вэнь-гуй задумал подлое дело: связать его, Вана, и отправить в японскую организацию молодежи. Стоя на трибуне, он крикнул в толпу своему отцу:

— А дом? Надо ли требовать от Цянь Вэнь-гуя, чтобы он вернул наш дом?

— Пусть вернет дом! — ответил отец.

— Цянь Вэнь-гуй подлец! — снова зашумели кругом. — Что хотел, то и делал! Отнимал дома, отнимал зерно!

На трибуну вытолкнули еще одного оратора, Чжан Чжэня. Старик не мог произнести ни слова и только печально смотрел на всех. Его сына сослали на каторжные работы на гору Техун. После освобождения многие вернулись домой, но его сына нет до сих пор. Старый отец постоял, огляделся вокруг и заплакал.

— Говори же, не бойся! — поощряли его.

Он раскрыл было рот, но ничего не сказал и снова заплакал. Все притихли. Слышны были только рыдания старика.

Так один за другим выходили они на трибуну, изливали свое горе, бросали обвинения Цянь Вэнь-гую. Конец каждой речи подхватывали громкими возгласами. Гнев все накипал. У иных ораторов от ярости перехватывало дыхание, и они лишь с трудом продолжали свою речь.

Ни Вэнь Цай, ни остальные товарищи из бригады еще никогда не видели ничего подобного. Все они были потрясены лавиной крестьянского горя. Их охватило еще большее воодушевление. Старый Дун от радости не мог усидеть на месте и то и дело повторял:

— Вот это так! Теперь-то крестьяне поднялись!

Ху Ли-гун изумленно и восторженно оглядывал собрание и все твердил товарищам:

— Нет, вы только посмотрите, что делается! Разве прежде мыслимо было что-нибудь подобное?

— Да, да, — отвечал ему Ли Бао-тан. — Вот теперь-то мы расправили плечи, подняли головы. Теперь мы ничего не боимся. Ладно, пусть поговорят, пусть выскажут все. А станем с помещиком Ли Цзы-цзюнем рассчитываться, тогда и я скажу свое слово. И я предъявлю свой счет. Еще с деда его начну.

Руководители чувствовали, что напряжение дошло до предела и упустить такой момент нельзя. Неважно, если собрание затянется, сегодня крестьяне не устанут. Посоветовавшись, решили сейчас же привести сюда Цянь Вэнь-гуя.

Когда председатель сообщил об этом решении собранию, в ответ раздались единодушные крики одобрения. И Ли-Бао-тан отдал приказ доставить сюда Цянь Вэнь-гуя. Чжан Чжэн-го сам отправился за ним, захватив с собой нескольких ополченцев. Никто больше не выступал. Крестьяне тихо перешептывались между собой. Подстрекаемые любопытством ребятишки со всех ног бросились с площадки в переулок, чтобы встретить арестованного.

Председатель объявил перерыв на три минуты. Кое-кто отошел в сторону оправиться. Старики кашляли, отплевывались. Плакали грудные дети, матери укачивали их.

Но скоро все вернулись на свои места, чтобы не пропустить появления Цянь Вэнь-гуя. Только женщины уселись подальше от трибуны, старухи принялись растирать свои маленькие ножки. Дун Гуй-хуа и Чжоу Юэ-ин, жена пастуха, подходили много раз к женщинам, уговаривая расположиться поближе к трибуне.

Принесли холодной воды. Все бросились утолять жажду.