Солнце встает над селом Дзауга
Шрифт:
– Вряд ли… - Хачик пожал плечами – Хотя, ее откуда-то с той стороны привезли… Но я не думаю. Человек пятнадцать, не меньше, прикинь? Может, сельские джигиты... Мудачье какое-то, короче.
Атар настороженно прищурил свои знойные глаза.
– И какого она там делала?... Даже если это неместные… Тут явно кто-то из своих приложился.
– Без базару!
– Кощей. Его почерк.
– Бля, да мало что-ли таких как Кощей? Тот же Бонго…
– Да не. Бонго- взросляк. Он бы не стал.
– Вот именно. Взросляк, он и всклинился, что Габарай-малолетка его в тот раз на воздух при всех поднял. Ни за что, если разобраться, просто докопался технично. Еще и загрузил. Еще и мерин они с Кокоем отработали у них тогда по-бычьи. Бонго запросто мог младших своих подсуетить, да он и сам девочек таких любит.
– Ну, это через чур гнило.
– А че, он не гниль? Он еще и зей конченный, когда ужалится – ему вообще ничего не в падлу.
– О, ну ты сказал! «Зей». Ну, балуется, как все, при чем тут вообще это? Он нормальный пацан, не стал бы такую гнусную тему пороть, какой бы нагретый ни был. Тогда можно и на Арийцев подумать и на Магу Притоновского. Мало, что ли, кто на Габарая зуб имел? Кто только такой ебанутый и у кого столько жопы – не пойму…
– Да много, кто мог отмутить, Атар. Сам подумай… Даже телка какая-нибудь могла подставить. А жопа тут не при чем. Габарай нет-нет, перегибал. Нельзя так. Люди рассудок теряют, вот и жопы становится немерено и дури.
– Так что, говоришь, выяснять теперь без понту?
– Он не хочет.
– Давай сами…
– Он против, Атар. Он сам мне сказал. Попросил даже.
– Что сказал?
– Что хватит.
– Прямо так и сказал?
– Да. Прямо так: «Хватит уже»…
Атар опустил голову и надолго задумался.
– И еще… Что-то типа… - Вадик сдвинул брови, усиленно напрягая память, - Не знаю… Если мне не послышалось… Вроде того, что я прощаю…
– Ну и ну! – удивился Гиб, - Ни фига себе! С ним что, совсем плохо дело?
– Безнадега. Пацан конкретно сломался. Можно ящик ему заказывать.
– М-да… - протянул Атар, - Не слабо ему жизнь отмочила удар за ударом: Кокой, а теперь вот, эта мелкая… После того, как Тимур своего Аланчика не моргнув глазом в фарш превратил, я уж думал, что нет крепче него пацана на свете…
Хачик криво усмехнулся.
– Трудно быть Богом…
Они замолчали, рассеянно провожая глазами подъезжающие и отъезжающие автобусы. Новые и новые комплекты людей… Каждый думал о своем.
– Чего-то мы не учли…
– Знаю, Атар. Черное и белое…
– Что? – Атар почему-то вздрогнул.
– Черное и белое, - сказал Вадик, - Избранные и остальные. А оказалось, что нет никакой разницы!! Помнишь, как он говорил? «Да я схавал эту жизнь!» Ну, и кто кого схавал?
Новый порыв колючего ветра с силой налетел на пацанов, пронизав их насквозь ледяными иголками. Захлопали куртки, растрепались волосы. В воздухе отчетливо запахло надвигающимися жестокими морозами и глубокими снегами. Зима уже зловеще стояла над городом в своих белых одеждах, скрываясь в тени и выжидая момента.
Атар чертыхнулся сквозь зубы и поднял воротник куртки. Неумолимый ветер продолжал безжалостно хлестать их по лицам и трепать одежду. Все трое, как один, отвернулись, заслоняясь руками и пряча лица. «Все мы – вонючие катяхи в этом протухшем свинарнике мире» - так когда-то, очень-очень давно говорил их красивый и самоуверенный вожак. Тот самый, который теперь был мертв. В бешеном урагане сухих листьев и мусора все люди на остановке казались одинаково маленькими, жалкими и беспомощными…
Шквал пыли умчался вдаль, ветер приутих, и все стали оттряхиваться. Уже совсем стемнело. Редкие зеленоватые звездочки неуклюже подергивались в холодной черной глубине космоса. Атар зажег новую сигарету, Вадик прислонился к столбу, Азамат уставился в небо. В темноте трудно было уловить беспощадное движение времени, но каждый точно знал, что оно не стоит на месте, и что жизнь неукротимо продолжается, хотя и не для всех, но для большинства.
Как-то очень неожиданно разом зажгли уличные фонари, и пацаны задрали головы, словно ощущая знакомый рефлекс. Для них, обитателей ночи эти огни были неизменным сигналом. Знаком волчьей свободы.
Вадик медленно оторвался от столба, обнял друзей за плечи и подтолкнул их.
– Вперед, скоты! Город принадлежит нам!
Они двинулись по дороге мимо ларьков и кирпичных будок и вскоре скрылись в черной пасти ночи.
8.
На вокзале Марину никто не провожал. Утро было раннее, и людей на перроне совсем мало. Лужи за ночь покрылись филигранной вышивкой первой изморози, но когда начало рассветать, то стало ясно, что день будет теплым. Хотя, в Осетии никогда не стоит пытаться предсказывать погоду: обычное дело здесь и 30-градусная жара в феврале, и снег в конце апреля.
Марина сидела на гигантском чемодане, ежась от утренней прохлады и теребя в кармане купленный заранее билет. Заспанный народ начинал неспеша подтягиваться с разных сторон – пестрая, разноперая вокзальная публика. На соседней скамейке нехотя продирал глаза примерзший бомж. Рядом сбивалась в стаю кучка взволнованных хохочущих школьников вместе с учительницей. Дети, полные энтузиазма перед предстоящим путешествием, бурно что-то обсуждали и с шумом встречали каждого новоприбывшего. Совсем близко от нее прошмыгнул цыганенок с чумазой рожей и страдальческими масляными глазами. Неподалеку курил сонный мент, ленясь вытаскивать руки из карманов.
Шли последние минуты. Ее истории. Ее Владикавказа.
Марина подняла голову. Небо стремительно светлело. С каждой секундой.
Вскоре объявили прибытие ее поезда. Она встала и подхватила чемодан. Локомотив с лязганьем подползал: пучеглазый, плоскорожий и неожиданно-бодрый. Марина пошла по платформе, преследуя свою длинную, стелющуюся по асфальту тень. Сзади, подстегивая ее неудержимо растекалось утреннее тепло и жаркой печатью плавило затылок.