Солнечная Сторона
Шрифт:
Борис вернулся в коридор, чтобы закрыть входную дверь, и на минуту остановился перед ней. Его поразила еще одна мысль: неизвестная женщина, уходя, оставила дверь так же открытой, совершенно не опасаясь, что кто-то может войти сюда с дурными намерениями.
Борис коснулся рукой двери, и вдруг сильная боль пронзила его грудь. Это была та самая боль, которая преследовала его и Бэрба в кошмарах. Свет померк в его глазах. Чистота в комнате вдруг стала ему ненавистной, а с темного экрана телевизора на него взглянуло страшное лохматое чудовище.
«Зачем?! — простонал Борис. — Зачем надо было убираться в комнате? Не надо трогать мою жизнь?!»
Спустя минуту боль прошла, но Борис продолжал стоять, навалившись на стену.
Ему вдруг пришла в голову мысль, что он чувствовал бы себя гораздо легче и комфортнее, если бы его квартиру обокрали.
Нет! Не в том мире он живет! Ну почему он не попал в ту параллель, туда, где стреляют, где убивают, где грабят, обманывают, где нет этого приторного человеколюбия?! Где эта параллель? Где эта тень истории? Бежит где-то рядом и приходит к нему в виде галлюцинаций. Ему надо жить там, надо обманывать, хитрить, наживаться, топить конкурентов, упиваться картинами насилия, наслаждаться душераздирающими сценами…
Борис сполз по стенке на пол.
Ему вспомнилось, что всего несколько минут назад он шел сюда с затвердевшей душей, что он был одержим мыслью совершить сегодня что-нибудь злое и страшное, что он ощущал себя воином Зла. Но теперь он был полностью смят, ничего этого в нем не было. Точнее говоря, все это было будто разбито и повержено. Будто сидевший в нем солдат только что был сражен каким-то противником — тем самым противником, который ему померещился на лестнице. Он шел сюда, чтобы вступить в схватку, но получил неожиданный сокрушительный удар.
«Ну надо же! И кто этот противник?»
Он побит, он повержен. Он понял, что уже не в состоянии совершить хотя бы мизерную долю того зла, на которое был настроен всего несколько минут назад.
«Кто? Кто этот воин Добра?!»
Борис невидящим взглядом посмотрел в проем незакрытой входной двери.
«Неужели неизвестная женщина и есть тот самый воин! Неужели это она его так сразила?!»
Горло першило от невыносимой горечи. Боли в груди не ощущалось, но она продолжала давить на спутавшиеся мысли.
«Как же так?!»
Он готов был взорвать целый мир, он, как воин Зла, шел на большую битву, но поражен… и как? Где это эпохальное сражение? Он готов был вознести к небесам смертоносный меч, чтобы низвергнуть его вниз со страшной силой, а получил сокрушительный удар… и чем? Каким-то непонятным, совершенно несимметричным оружием. Что за оружие у противника, поразившее его в какое-то незащищенное уязвимое место?
Знает ли эта женщина, ведает ли она, что она только что сотворила? У нее просто затосковала душа по уходу за одиноким мужчиной, но она и понятия не имеет, какую битву благодаря своему глубокому древнему женскому инстинкту она выиграла…
…Пальцы вдруг ощутили длинные спутанные волосы. Глаза защипало, словно от едкого дыма. На миг он увидел себя маленьким мальчиком из кошмарного сна о прошлом, цепляющимся за волосы матери и пытающимся найти у нее защиту от невыносимой боли. Его душу уносил Черный Бай. Он уволакивал его в страшную тьму.
С большим трудом Борис оторвался от неведомого наваждения и с таким же невероятным усилием перевел взгляд на свои руки. Они были пусты. Они были пусты, но явственно ощущали стягивающие их волосы…
И вдруг ему послышался голос поющей женщины, той самой женщины из далекой каменной пещеры.
«Бай-Бай!»
«Бай-Бай!» — взывала к страшному духу женщина, покачивая на руках своего ребенка. Она просила духа не забирать ее дитя. Она не знала, чем она прогневала Бая — того самого Бая, который каждую ночь уносил души людей. Каждую ночь он забирал души людей, и каждое утро возвращал их обратно. Но не всегда души людей возвращались, и тогда человек больше не просыпался. И поэтому каждая мать, усыпляя на ночь ребенка, пела Баю зазывные песни. «Бай!… Бай!» — тянули женщины. «Бай-Бай!» — тянули они, чтобы дух, прельщаясь на их пение, не отходил с душой ребенка далеко от пещеры…
Однако сейчас это было не зазывное, не сладкое пение. Это было пение отчаяния «Ба-а-ай-Ба-ай!».
Это было последнее, что пришло Борису в голову перед тем, как он повалился в пляшущий огненный хаос. Долгий тягучий плач женщины потянул его через длинную вереницу лет, но не назад, а вперед. Его снова вынесло в далекую солнечную историю. Он снова после своего непростого разговора с Юнной двигался на встречу с Даром…
Еще один отрывок из эпилога
— Ну, хватит, расслабься, — сказал мне Руслан. — Чего ты так нахмурился. Ведь все идет к лучшему. Даже в твоей повести.
Я невольно улыбнулся, стряхивая с себя грустные мысли. Мы оба посмотрели в окно. Там стояли залитые солнцем дома Грозного.
— Был я недавно в новом микрорайоне, — сказал Руслан, — видел тот дворик с избушкой на курьих ножках. Ты когда успел там побывать?
— Первый раз об этом дворике слышу, — искренне изумился я.
— Ну-ну! Рассказывай! — не поверил мне Руслан.
— Да не вру я!
Руслан удивленно посмотрел на меня.
— Тоже во сне приснилось? — усмехнувшись, спросил он.
Я рассмеялся.
— Впрочем, — сказал он через некоторое время, — такое не удивительно. Сейчас избушки на куриных ножках ставят повсюду. Это ты точно подметил. Раньше ставили на детских площадках фанерные ракеты, сейчас возвращаются к старым сказкам.
— Так нетрудно стать и Нострадамусом, — продолжил Руслан. — Пиши любые фантазии — все равно все сбудется.
Мы на некоторое время замолчали.
— В одном я не могу согласиться с твоим Борисом, — снова заговорил Руслан, — в том, что атомные бомбардировки невозможны были бы в 2000 году. Даже тогда, в сорок пятом, не будь наша страна так всесильна, разбросали бы они эти бомбы направо и налево. Да и сегодня, будь мы послабее, хозяйничали бы они уже где-нибудь в Ираке или Афганистане. Дело не в том, что человечество стало взрослее, а в том, что однажды появилась наша соцсистема.
— Ну, в этом и проявилось взросление человечества.