Чтение онлайн

КАК СВЯЗАТЬСЯ С МОИСЕЕМ

Между тем, моя жизнь в Израиле была более чем размеренной. В сущности, каждый предыдущий день был похож на следующий, и так месяц за месяцем. Меня это не огорчало, потому что было удивительно спокойно и ясно на душе. Не мечталось о будущем, но и не горевалось о прошлом, что уже огромное достижение. Всю предшествовавшую жизнь я либо горевала о произошедшем и собственной никчёмности в этом мире, либо мечтала о несбыточном, невозможном, не для меня существующем. И вот всё это разом прекратилось. Наверное, возраст. Аккуратно и почти незаметно перекатило за 45. Расхожий афоризм "после 40 жизнь только начинается" подходит, наверное, всё же не всем. Это смотря какая жизнь была до названного возраста, какой у человека накоплен опыт и насколько он готов ещё жить после этого самого "только начинается". Может, у него все желания исполнились, осталась парочка завалявшихся в углу, так на хрена ему ещё 40 лет в запас? Или, напротив, настолько ничего не получилось и не случилось, что впору заново рождаться, дабы переиграть всё, вплоть до формы носа и размера ноги. Что такого вдруг может внезапно начаться в сорок лет, что примирит аутсайдера со всей предыдущей довольно долгой жизнью? Да ну, просто яркая киношная фраза из сценария - на потребу, для кинозрителей. Пустая. Ничего в ней нет - ни смысла, ни правды, одна барабанная пафосность. Из серии "Мы рождены, чтоб сказку сделать былью" или "Нам ли стоять на месте!". А ты постой. Посто-о-ой. Послушай себя и свой организм хотя бы. Уже козликом-то не поскачешь - природа-матушка позаботилась, чтобы все помирали вовремя, не задерживаясь на этом свете. Это достижения медицины и фармакологии взялись делать козу матушке, но их успехи исключительно временные, в конечном итоге по всем очкам матушка побеждает. Всегда. И с хорошим пока что счётом.

Вот вам и "только начинается". Организм так не считает, у него своя, правильная биология - с началом отсчёта от момента рождения. А дальше - сплошное отмирание и умирание, извините. Исчезание. Постепенное исчезание...

Я ездила по Израилю на своей машинке, любовалась красотами и достопримечательностями. Уставшая, как такелажник после второй смены, возвращалась в свою милую квартиру, вечеряла с чашкой кофе перед монитором компьютера, который показывал мне какой-нибудь милый старый фильм. Я знала, что живу в ожидании. Ну, вот как ждут мужей-отцов из далёкой командировки, к примеру. Я была спокойна и умиротворена.

И однажды в очень хорошую минуту, как раз за кофе и с кино, оно случилось снова. Кино называлось "Здравствуйте, я ваша тётя!". И замыкание с переносом ТУДА случилось легко и даже весело - на смешной сцене объяснения полковника Чеснея с "тётушкой".

Я попала в моё прошлое ровно на этом же месте фильма, который папа смотрел в одиночестве, полулёжа на диване, укрытый лёгким пледом. Я прекрасно помню, в каких местах этот плед был в дырках и затяжках. Как любила я этот плед - он был удивительно мягкий...

Папа тихонько хихикал, глядя в экран, рядом на тумбочке лежала газета "Труд" с датой 14 ноября 1978 года. Внезапно стало ужасно зябко, меня затрясло, заколотило, я почувствовала знакомый вкус горечи во рту - вкус ужаса. Ровно через две недели папы не станет.

Он уже сильно сдал, ему худо, в комнате просто вонища от валокордина, топор можно вешать! Что, неужели тогда ничем другим не лечили ещё, не могли ему помочь как-то иначе? Почему сплошной дурацкий валокордин? А ведь, вроде, помню, были какие-то ещё таблетки. В сущности, какая теперь разница - можно подумать, что я могу его спасти - из сегодня во вчера!

Я села в ногах у папы. Он пока что не отрывал взгляда от телевизора.

– Па-а-ап!
– тихонечко позвала я, чтобы не напугать.
– Ты меня слышишь, пап?

Папа вздрогнул и как-то неуверенно повернул ко мне голову. Прищурился.

– А?

– Папочка!
– всё-таки не смогла я сдержать всхлипа радости.
– Неужели ты меня слышишь?

– Слышу?
– папа ещё сильнее прищурился. Почему он не носил очки? Ах, да... Он же был ещё почти совсем молод.
– Да я вас... вас... кажется, вижу. Так, галлюцинации...
– последнюю фразу он сказал уже почти шёпотом, как бы себе самому и сильно озабоченным тоном. Он даже закусил губу и побледнел.

– Нет, папа, нет, никаких галлюцинаций!
– затараторила я.
– Тебе не мерещится, я здесь, рядом с тобой, - в доказательство своих слов я положила руку на плед, которым были укрыты папины ноги. Он дёрнулся, как от укуса змеи!

– Боже, что же это? И почему "папа"? Какой папа?

– Я твоя Анька, папочка. Вот так получилось. Не знаю, как, но я к тебе пришла из... страшно сказать, какого года.

– Так... Это всё... Оказывается, не сердце у меня больное, а шизофреник я, - печально констатировал отец, глядя мне прямо в лицо.
– Я вас вижу. У меня замечательное чёткие зрительные и слуховые галлюцинации.

– Это не так, нет, ну, поверь же!

– Конечно, сейчас я уговорюсь так не думать, и окончательно стану шизофреником. Они всегда твёрдо знают, что здоровы.

– Думай, что хочешь. Только поговори со мной, а?

Отец внимательно разглядывал моё лицо.

– А ведь и в самом деле похожа. Очень похожа! Какая ты красивая, Анечка. Но уж слишком взрослая, прости.

Ну, всё! Я сам с собой разговариваю, привет полный! Я всё же сбрендил по-настоящему, эх!
– папа явно сильно распереживался. А ведь ему нельзя - сердце.

– Да нет же, па, нет!
– я схватила его за руки. И почувствовала тепло его рук, боже! А он испуганно смотрел на меня глазами ребёнка, увидевшего настоящего Бармалея.
– Ты не с собой, а со мной разговариваешь. Это правда, па. И я не знаю... не знаю, как сюда попала и как исчезну обратно, не знаю! И, кстати, когда, в какой момент - тоже! Может, у нас с тобой совсем мало времени! А мне с тобой так надо поговорить! Папа! Мне с тобой очень-очень нужно поговорить!

– А... ты откуда явилась?
– в папиных глазах я вдруг увидела такое сильное почти детское неуёмное любопытство, что поняла: ещё немножко, и мы с ним уже будем говорить совершенно спокойно и как прежде.

– В смысле - времени или места?

– Во всех!
– отцу явно не терпелось уже знать как можно больше. Или смирился со своим таким интереснейшим безумием, или поверил?

– Я уже из XXI века, папулечка. А откуда... Не поверишь! Из Израиля.

Что такое быть "из Израиля" в 78 году - понятное дело. Вот мой бедный папа и сошёл с лица тут же. Даже XXI век не произвёл такого сильного впечатления.

– Ой, так, больше не надо про это. Точнее, лучше потом... про это. А-а-а, вот, что мне скажи!
– оживился отец и почему-то хитренько заулыбался.
– Когда я умру? Или я до сих пор там, прости, господи, тоже в Израиле живой старичок-боровичок?

Я окаменела. Ну, как сказать родному, любимому человеку, что через пару недель как раз его не станет? Зачем я всё это затеяла, зачем это делаю, зачем полезла к нему? Ах, да, хотела узнать что-то там про любовь - что это такое, какая она, почему и отчего. Узнала? Идиотка...

– Что ты молчишь? Так когда же?

Я покосилась в экран телевизора, где вовсю лицедействовал Калягин. Я будто искала спасение где-то там, в ещё более нереальном мире, чем прошлое, в котором я находилась каким-то непостижимым образом. В кино из прошлого в телевизоре прошлого в прошедшем давно времени. И это вдруг сработало.

Через мгновение я видела то же самое лицо артиста в той же сценке, но уже опять в своей комнате в Нетании, и показывал кино вовсе не "Рубин", а вполне себе Самсунг. Замыкание кончилось. На жутком папином вопросе, к которому я, дура, готова не была.

Мне нужен, очень нужен разговор с папой про то, как и почему близкие люди любят друг друга. Без этого я не умею жить дальше, не понимаю, как. По крайней мере, среди людей, рядом с ними.

Мне нужно знать про то, как вовсе неблизкие и неродные умеют любить - как он любил, к примеру, маму. Такую чужую и совсем неродную ему по крови. Или он не считал её чужой? Какой он считал маму? Вот сколько у меня вопросов. Но как я могу их задавать папе, если сама не в состоянии ответить на его такой простой один-единственный вопрос, ответ на который мне прекрасно известен?