Чтение онлайн

— Хорошо, — и снова молчок.

Когда тарелки опустели, Соломка в очередной раз потянулась за бокалом, чтобы отпить вина и вдруг поняла, что он пуст. Гнат тоже доел и теперь молчал, смотря на неё и тепло улыбаясь.

Если бы он задал вопрос или сказал хоть слово — было бы понятно, что делать дальше, надо же разобраться, в конце концов, отчего они до сих пор не вместе, но Гнат молчал. Это начинает бесить, кстати, когда сидишь как на иголках, ждёшь каких-то разборок, какого-то глобального скандала, обвинений и скорее всего, неизбежной катастрофы — а вместо этого на тебя смотрят и молчат.

— Наверное, спать пора? — почти выкрикнула Соломка, не придумав ничего лучше. — Мы долго ехали, у тебя завтра много дел. Ты наверняка глаза сейчас закроешь и заснешь.

Ну, теперь он точно станет разбираться! — подумалось ей. Намекнёт, что надо поговорить, и завертится…

— Хорошо, давай спать, — покладисто ответил Гнат, и захотелось его за эту покладистость придушить, не в прямом смысле, конечно, но как говорится, хоть за горло поддержать.

Соломка недовольно отвела глаза.

— Где мы будем спать?

— Ложись на кровать, я тут на диване останусь. Поработаю пока, спать не очень хочется.

И ни тебе единого предложения как-то разнообразить вечернее времяпрепровождение! А разве оставшись в одиночестве, он первым делом не думал именно о таком исходе событий? Они — одни… посреди густого леса. С вином и возле огня. И что вместо романтики? Спать её отправляет?

Ну нет, напрашиваться она не будет. Соломка устроилась на кровати, ворочалась минут десять, потом отвернулась, насколько получилось, к стенке, зажмурилась и решила спать. И пусть увидит, что её сон легок и безмятежен, как у человека, чья совесть совершено чиста.

Сон, однако, никак не шёл. Тишина плотно окружала дом. В городе не так — там ездят машины, ходят люди и гудят провода. Даже в Ленсуазе никогда не бывает тихо. А тут… Представлялось, как на многие километры вокруг только снег, деревья и дикие голодные лесные жители. Ну… пару домов, где остальные звери из группы, и всё.

Да… сон не шёл категорически.

А мне так хотелось рассказать, вдруг поняла Соломка. Хотелось, чтобы он заставил меня признаться, что происходит, почему я сама не своя. Чтобы не отставал, пока я не признаюсь, чтобы повторял, что любит меня несмотря ни на что и будет любить всегда. А я бы капризничала и дула губы, но, в конце концов, всё бы рассказала.

Ну да… А потом до конца жизни припоминала бы ему его жестокость, настойчивость и давление.

И снова тяжкий вздох. Да, вот такие мы женщины, даже когда понимаем, что не правы, исправиться почему-то не можем.

— Если не можешь заснуть, посиди со мной, — невозмутимо предложил Гнат. До этого момента Соломка была не в курсе, что зверь слышит, как она ворочается и вздыхает, хотя с его слухом это неудивительно.

Соломка молча встала и закутавшись в одеяло, пошла к дивану. Перед сном она не раздевалась, побоялась, что замерзнет, а может чего другого побоялась, теперь неважно.

— Тебе что-то мешает заснуть? — с участием спросил Гнат. Таким тоном, будто вовсе и не издевался, а ведь знал, что именно мешает!

Ну и ладно, решила Соломка, смотря, как быстро её зверь щёлкает кнопками и как плотно прилип к монитору ноута, как будто кроме ноута вокруг ничего не существует.

— Да, мешает. Мне не по себе от одной мысли — я не могу понять, как так быстро ты всё забыл. Всю свою ненависть. Ты был таким злым, таким настойчивым, таким правым в своих убеждениях… и просто взял да забыл? Думаю, так не бывает!

Он пожал плечами, будто никаких ужасных признаний не услышал.

— Не знаю. Так произошло и всё.

— И я этого не понимаю!

Медленно отодвинувшись от ноута, Гнат повернулся так, чтобы было видно лицо и заговорил:

— Мы, племя, не считаем нужным постоянно оглядываться назад и анализировать, что и зачем произошло. Я уже сделал вывод, не подлежащий пересмотру — я был глуп, вёл себя неверно, но смог это понять раньше, чем случилось что-нибудь плохое. Я не горжусь тем своим поведением, оно было неправильным, не приносило радости ни мне, ни тебе. Оно было откровенно глупым, потому что вело к саморазрушению. А я понял, что не хочу разрушаться и разрушать тебя, наоборот, я хочу созидать, строить что-то новое, вечное… С тобой. Теперь всё позади, не стоит тратить силы и нервы на страхи. Не бойся мне верить.

— А дети? Ты хочешь детей?

— Конечно.

— У них будут отцовские порченые гены! Ты тогда…

— Я помню. Слушай… Я много чего говорил сгоряча, пожалуйста, не нужно припоминать всё. Мне стыдно за себя. Прости.

— Это я далеко не всё припомнила, — буркнула Меланья.

— Насчёт наследственности — да, я сказал тогда… Это было подло. И ведь я знаю — у тебя гены Соринова, но ты другая. У наших детей будут твои и мои гены, и они вырастут такими, какими мы их вырастим. Наверное, я всегда буду жалеть о том своём поведении. Животном. Но это прошло, слышишь? И больше никогда не повторится.

— Я верю тебе! — горячо призналась Соломка. — Но все равно…

— Получается, проблема не в том, что я простил так быстро и легко, а в том, что ты не можешь простить? — теперь он отодвинулся, словно давал больше свободы. И эта еле видная понимающая улыбка в уголках губ — где следы Зверя? Этот человек, казалось, не умел повышать голоса на слабого и никогда не сказал бы грубость женщине.

Вот таким он был всегда, и впредь будет таким. Прошлое действительно в прошлом. И что?

Она запыхтела, но призналась.

— Получается, в этом.

— Хорошо.

Она уже открыла рот, чтобы спорить, когда расслышала, что именно он сказал.

— Что?

— Как можно любить человека, который убил твоего отца?

— Ч-что? — уже куда неуверенней переспросила Соломка, не узнавая своего растерянного голоса.

— Каким бы ни был отец, он подарил тебе жизнь. Поэтому как можно?.. Это не дает мне покоя.

— Правда?

Меньше всего Соломка думала, что Зверя тоже могут терзать какие-то сомнения. Казалось, с этим-то они уже разобрались!

— Если бы я знал… до того, как это сделать, про тебя — никогда бы его не тронул. Но уже поздно, это случилось слишком давно. Но оставило след, который я не могу забыть. И ты не можешь.

Не можешь? А действительно… Меланья всегда считала, что отец получил по заслугам, пусть даже иногда от этой мысли больно. А смотря со стороны легко можно сказать — простить убийцу отца, каким бы тот ни был? Невозможно!

Горло сжалось и неясно, то ли от жалости к самой себе, то ли от жалости к нему. Или потому что они оба оказались в такой дурацкой ситуации.